Город на холме
Шрифт:
Афганские моджахеды - это пример для подражания? Он толкнул одну из дверей и сказал: “Заходи”. Видимо, когда-то это было комнатой для персонала с отдельной уборной. Большое окно выходило на то, что когда-то было волейбольной площадкой. Мебели не было, кроме нескольких книжных полок по стенам. На полу ковры. В углу маленький холодильник. На стенах те же карты будущего халифата, цитаты из Корана, черные флаги с белой вязью.
– Кто здесь живет?
– Я здесь живу.
И как он это себе представляет?
– Я не хочу тебя стеснять. Это неприлично.
– Ты меня не стеснишь. Я свою жену не видел с прошлого года.
И с какого бока это моя проблема?
– Малика, не трать мое время. Во всем лагере для тебя это самое безопасное место. Не хочешь – иди обратно в подсобку.
Я развернулась, намеренная последовать этому совету. Далеко я не ушла. Он схватил меня поперек
– Малика, не вынуждай меня отдать тебя Иссаму или другим бойцам. Они тоже без женщин изголодались.
Господи, а я-то думала, цивилизованный человек. Какое там! Просто раз он амир, то единственная в лагере женщина полагается ему. Иначе его головорезы не будут его серьезно воспринимать. И он надеется, что я буду поражена красотой ислама и вспомню свое истинное наследие? И откуда только берутся такие идиоты? Но я тоже хороша. Надеяться, что в таком месте я встречу порядочного человека. Но мне простительно, меня все-таки били, а от этого ни у кого ума не прибавляется.
– Иван!
Из санузла вышел сгорбленный старик, одетый в драное, но чистое. Весь какой-то пришибленный, угодливый, суетливый, во рту большинства зубов не хватает (мне успели выбить только два и, слава Богу, не совсем спереди). Последовал инструктаж на узбекском, старик подобострастно кивал, но не задал ни одного вопроса и вообще не произнес ни одного слова. Амир повернулся ко мне и проинструктировал по-русски:
– Это Иван. Он покажет тебе, где что. По-русски он понимает, но не разговаривает, потому что идиот. Когда он не занят в комнате, его место в туалете. Можешь принять душ. Еда в холодильнике. Сегодня я здесь не ночую.
Надо же, а я уж вся испереживалась.
– Кто он такой?
– Раб, – ответил амир с такой будничной интонацией, как если бы сказал “ветеринар” или “водитель грузовика”.
Вышел и запер за собой дверь.
Вот до какого состояния они хотят меня довести. Пускай меня лучше кормят и меньше бьют, разница не принципиальная. Я вгляделась в своего нового соседа и поняла, что никакой он не старик. Когда я училась на маникюршу в институте красоты в Хайфе, то с удовольствием посещала лекции по другим дисциплинам, если было время. Знания никогда не бывают лишними. В конце концов это то, что остается с тобой, когда отнимут все остальное. Так мне отец говорил. На лекции по макияжу нам объяснили про возрастные изменения в строении черепа и лицевых костей. Человек, скорчившийся у двери в туалет, не был старым. Он был моим ровесником, может, даже моложе. Страшные шрамы на коже головы под редким бесцветным пухом волос. Сколько же его били по голове? Слезящиеся вылинявшие глаза когда-то были синими или серыми. Он понимает русский язык. Господи, да он русский. Точно, военнопленный или похищенный. Вот он, удел немусульман в их халифате. Я села на пол и взяла его руку, переплетя его пальцы со своими. Налитыми ужасом глазами он смотрел на меня, не смея сопротивляться.
– Вам нечего меня бояться, – сказала я со всей лаской, на какую только была способна. – Я не знаю, что он вам сказал, но я не из них. Я из Москвы, меня зовут Регина Литманович.
Его облыселая голова тряслась на тонкой шее. Глаза на секунду задерживались на мне, а потом скашивались куда-то в бок. Слеза скатилась по щеке.
– Скажите, вы действительно не можете разговаривать?
Он так замотал головой, что я всерьез испугалась, что она отвалится.
– Но вы меня понимаете?
Такие же энергичные движения, только вверх-вниз.
– Вы помните русские буквы?
Он в отчаянии схватился за голову, пару раз стукнул по ней кулаками, казалось, состоящими из одних костей. Не может вспомнить. Выражение лица снова стало жалким, запуганным, он скорчился в ожидании удара.
– Я никогда вас не ударю. Но мне же надо как-то вас называть.
Опять мотает головой.
– Ладно. Если мне понадобится привлечь ваше внимание, я буду дотрагиваться до вашей руки. Вот так. Договорились?
Кивает, улыбается.
– Ну вот и хорошо. Где тут кипятят чай?
Он показал мне на холодильник. Там стоял электрический чайник и бумажные стаканчики, лежала заварка в пакетиках и сахар. Я отправилась в ванную налить воды. Прошла мимо уборной восточного типа, не унитаз, а дырка в полу. Там же лежал матрас и стояла миска. У меня внутри все оборвалось, я чуть не заплакала, впервые за последние несколько дней.
Чай был заварен, сахар добавлен. Я полезла в холодильник за едой. Лаваш, помидоры, огурцы, остатки шашлыка, на вид где-то полкило мяса. То, что для них остатки, нам с Иваном как раз хватит. Уходить от двери в коридорчик между туалетом и ванной он
Заскребся ключ в замке и Иван юркнул на свое место, как белка в дупло. Я сделала вид, что изучаю книжные полки. Некоторые названия там были по-русски и по-английски. На пороге стоял боевик в когда-то белом халате поверх камуфляжной формы. При взгляде на этот халат я решила, что стирали его последний раз еще при советской власти. Не иначе как, это чудо дежурило на кухне и пришло за помощниками. Идти или не идти? С одной стороны, я им котлы ворочать не нанималась, уступишь им один раз, в рабыню превратят, вон, за примерами далеко ходить не надо. А с другой стороны, может быть, удастся найти возможность сбежать.
– Иван! – заорал посетитель.
Ну да, я собственность командира, больше мной никто не распоряжается.
Иван засеменил из комнаты, бросив на меня один-единственный взгляд. Похоже, что благодарный.
Я осталась одна и вплотную занялась книжными полками. Из русских книг там стояли в основном советские вузовские учебники по медицине (хирургия и травмотолгия), из английских – справочники и аналитика по истории Ближнего Востока и Афганистана. Любимый автор – Эдвард Саид [195] , я насчитала около десятка названий. И куча книг по-арабски, Коран в разных изданиях и форматах, иногда с параллельными переводами. Ну что же, круг интересов нашего амира мне понятен. У меня не укладывалось в голове, как это все совмещалось в одном человеке. Он учился в школе и в институте, знает много языков, носит европейскую одежду и при этом заявляет мне, что единственный способ, которым я могу сохранить свою жизнь – это раздвигать ноги по его требованию. Раз он амир, то ему положена отдельная комната, лучшая еда, собственная наложница и русский раб. Для него это нормально. Я ничего хорошего не вижу в этой культуре, как бы неполиткорректно это ни звучало. Вот не вижу, хоть убей! Даже самые дикие наши харедим все-таки воспитали человека, для которого руководство – это не набор привилегий, а зов Всевышнего, мицва оберегать тех, кто слабее его. Тут я заплакала во второй раз за этот день, который еще даже наполовину не прошел. Чем глубже я увязала в этой трясине, чем недоступнее для меня он становился, тем сильнее я по нему тосковала. По контрасту с тем убожеством, которое я в последние несколько дней имела несчастье наблюдать, он сверкал, как алмаз, то одной гранью, то другой. Пока я сидела в подсобке, я запрещала себе о нем думать, чтобы не раскиснуть и не тратить мобилизованные на сопротивление ресурсы. Теперь, когда до меня дошло, что убивать и пытать меня никто не будет, я расслабилась. Слишком рано. Еще неизвестно, куда амир меня денет, когда поймет, что никакой ласки ему от меня не видать, а спать с деревянной доской - не самый большой кайф в жизни. Может, попытаться уговорить его по-хорошему? Смешно. Сказать что я ВИЧ-инфицирована? Не поверит. Кусаться, царапаться? Вряд ли это что-то изменит. Чему быть, того не миновать. Но пусть он хотя бы поймет, что я от него не в восторге. Ни как от человека, ни как от мужчины.
195
Эдвард Вади Саид (1935-2003) - американский интеллектуал арабского происхождения. Профессор Колумбийского университета. Литературовед, историк литературы, литературный и музыкальный критик, пианист, культуролог, автор знаменитой книги “Ориентализм”, жёстко критикующей западные воззрения на Восток и обвиняющей западную науку в духовной поддержке и оправдании колониализма.
Я молилась, читала книжки, смотрела в окно. Из невидимого репродуктора доносился призыв на молитву, и я слышала хор мужских голосов, произносящий знакомые фразы
Аль-хамду лил-ляяхи раббиль-‘аалямиин.Ар-рахмаани ррахиим.Мяялики яумид-диин.Какие похожие на иврит слова. Рахамим. Мелех йом дин. Милосердный, Владыка Судного Дня. Моя молитва не отличалась оригинальностью. Я просила у Бога себе милосердия, а врагам – Судный день, Армагеддон. В промежутках между намазами раздавались выстрелы, иногда что-то взрывалось. Очевидно, у них были учения. Иван сновал туда-сюда из кухни в кладовую с тюками и ведрами. Просто удивительно, как он еще не упал.