Город на холме

Лернер Эден

Поздно вечером весь лагерь собрался на волейбольной площадке вокруг большого костра. Иван не появлялся, видно, его запрягли на кухню мыть посуду или что еще. На костре, вопреки местным обычаям, ничего не готовили, он был для этого слишком большим, ростом с меня, может выше. Пламя выхватывало из тьмы лица разных этнических типов, с бородами и без, кто в белой шапочке, кто с повязкой с изречениями на лбу, кто вообще в бейсболке. Одновременно вскидывались вверх руки с оружием под крики “Аллаху акбар”. Амир сидел ближе всех к костру с каким-то тюфяком под локтем. Чуть-чуть подальше – тот, кого я про себя называла “этот из Шхема”. Почему из Шхема, не знаю. Наверное, у меня где-то в голове отложилось что в Шхеме приличные люди не живут. Надрывался

магнитофон, песни по-русски перемежались песнями на других языках, народ подпевал кто во что горазд. Вдруг полилась томная танцевальная мелодия без слов, отдаленно напоминавшая то, что любят слушать наши марокканцы. Под аплодисменты в освященный костром круг вступила маленькая женская фигурка, обернутая во множество шалей. Она танцевала, шали одна за другой спадали на землю, мелодично звенели колокольчики на запястьях и щиколотках. Упала последняя тряпка, и тут я поняла, что это не девушка. Это тот самый мальчишка, который приходил ко мне с видеокамерой. Он такой же раб, как я, как Иван, но его рабство ему нравится. Вон как старается, качает бедрами в женских шароварах. Господи, что я говорю. Передо мной несчастный ребенок, растленный прежде, чем его личность успела сформироваться, а я, профессиональный соцработник, его еще и обвиняю. В Израиле такое тоже бывает, но чтобы вот так, на всеобщее обозрение – нет. У нас таких вещей очень стыдятся. Темп мелодии нарастал, совершенно по-женски выгнув спину и шею, маленький наложник сделал еще один круг и уселся рядом с “этим из Шхема”. Тот принялся гладить его по голой спине, как собачку. Теперь понятно, почему сексуальное насилие не вошло в репертуар его общения с сионистской подстилкой.

Я отошла от окна. Тех наблюдений, что я сделала, мне хватило по самое не могу. Костер потушили, я услышала шум заведенных моторов. Они уезжают на какое-то дело. Может, сбежать? Разбить окно, вылезти и привет. Нет. У меня не зажили порезы и ожоги. У меня нет обуви. Я далеко не уйду. Надо выждать. Но где же я все-таки буду спать? Пожалуй, в ванной комнате. Я перетащила туда пару одеял, постелила одно, завернулась в другое и уснула.

Ночь прошла спокойно. Окно в комнате из черного стало синим, потом солнце буквально выстрелило из-за ближайшего перевала и залило все пространство потоками света. Я приняла душ, помыла голову (о, счастье!) и уже наливала себе чай, когда в двери заскрипел ключ. Амир. Веки красные, всю ночь не спал. Привитые в детстве и юности привычки оказались сильнее разума. Я заварила второй стакан чая и поставила перед ним. Потом взяла свой и ушла в ванную.

– Ты куда?

– Пить чай.

– Ты не хочешь выпить со мной чаю?

– Не хочу.

Пауза.

– Понятно. А ведь я и холодильник могу запереть, и заварку убрать.

– Как угодно, – пожала я плечами.

– Малика, тебе что, все равно - жить или умереть?

– Нет, мне не все равно. Мне очень не все равно. У меня пожилой отец и двое несовершеннолетних детей. Но умру я или буду жить, зависит не от тебя.

– Так, вот про детей поподробнее, пожалуйста.

– Зачем? – зло рассмеялась я. – Шантажировать меня все равно не получится. Не забывай, где мои дети живут. ЦАХАЛ из таких, как вы, котлеты делает.

Он отпил крупный глоток.

– Ну, если котлеты, то тебе не о чем беспокоиться. Танками и самолетами почему бы не наделать котлет из повстанцев, вооруженных в лучшем случае автоматами. Вот только чем тут гордиться, я не вижу.

Все, поговорили и хватит. Во всех своих войнах Израиль воевал на два-три фронта и побеждал. Гордиться есть чем. Я сидела в углу ванной и наблюдала, как паучок плетет в углу паутину. Надо придумать ему имя. Пусть будет Иссер Харель [196] . Тот тоже был мастер плести сети во вражеском тылу.

196

Директор Мосада в 1952–1963 гг.

Из

комнаты доносились телефонные разговоры по-узбекски с редкими вкраплениями русских слов. Потом стихли. Он, видите ли, спал. Господи, кто меня за язык тянул рассказывать, что у меня есть дети. Теперь он понимает, что я таки хочу жить, что детям в общем-то все равно, что сделали с матерью, лишь бы она к ним вернулась. Он спал спокойно, не боясь, что я его придушу. Вряд ли у меня получилось бы. Я никого крупнее таракана в жизни не убивала. А вот стянуть у него сотовый можно попробовать. Вот он сбоку на ремне висит.

Комната у меня перед глазами внезапно смазалась в водоворот цветовых пятен, и первое, что я ясно увидела, был белый потолок в трещинах. И адская боль в зажатых запястьях. Сволочь, подцепил меня на попытке связаться с детьми. Ничего святого. Когда же я наконец перестану удивляться? Я выгибалась и извивалась, но безуспешно. Кричать не стала, зачем тратить силы и взывать к совести того, в ком она так и не выросла. Там, где нет людей, постарайся остаться человеком. Там, где нет людей… Там, где нет людей… Ладно, миллионы женщин через это прошли. Не я первая, не я последняя.

– Спасибо, Малика. Мне было очень хорошо.

Одной рукой он продолжал держать меня за запястье, другой гладил по щеке. Только сейчас я заметила, что у него нет полутора из десяти пальцев – мизинца и половины безымянного. Какая страшная рука на моем лице, как лапа хищной птицы.

– У меня СПИД, – сказала я, глядя ему прямо в глаза.

– Ну конечно, – усмехнулся он. Под тонкой полоской усов сверкнули зубы, необычно белые и ровные для уроженца Средней Азии. – СПИД бывает у шлюх, а я прекрасно вижу, что ты не из таких. Ты любишь своих детей, иначе бы не полезла за телефоном.

Как и все мусульмане, он делит женщин на шлюх и приличных. Такие категории как человеческое достоинство, как милосердие к упавшим просто выше его понимания.

– Я не сомневаюсь, что ты была хорошей женой тому еврею, который сделал тебе этих детей. Но с этим покончено. Попользовался и хватит.

– Дай мне телефон, – взмолилась я, забыв главное правило любого заключенного “не верь, не бойся, не проси”.
–  Ты уже получил, что хотел.

– Кто тебе это сказал? Я не получил, что хотел. Я тебя в жены хочу.

– В третьи?

– Во вторые, – ответил он, не желая замечать моей иронии. – Но с моей первой женой ты можешь не общаться, если не хочешь. Хотя как раз она могла бы наставить тебя в исламе и вообще быть тебе полезной.

Тут меня прорвало.

– Я не хочу принимать ислам! Ваша вера не учит ничему хорошему! Посмотри, что в этом лагере творится! Ты держишь человека в рабстве и говоришь об этом спокойно, как будто так и надо. У тебя на глазах растлевают ребенка, а ты на это смотришь и ничего не делаешь. Мусульмане готовы убивать своих детей, лишь бы убить наших. Не трать на меня время! Я человек западной цивилизации и нигде я не была этим так счастлива, как здесь!

Продолжая удерживать меня между коленями, он сжал мое левое запястье трехпалой рукой и только после этого отпустил правое. Спокойно и методично он бил меня по щекам. Шесть раз. Потом взял за подбородок повернул голову влево, вправо, словно проверяя, не испортил ли чего.

– Малика, у нас за оскорбление ислама убивают. Я не мог оставить тебя без наказания. Только не надо становиться в позу, что западная цивилизация вся из себя просвещенная и гуманная. Она вся на костях рабов построена. В одном Израиле десятки тысяч нелегалов. Они, по-твоему, не рабы? Потому что ты их не видишь и они не живут у тебя на кухне? Ты будешь сидеть здесь и утверждать, что на Западе детей не растлевают, когда там порнография идет по всем каналам с утра до вечера, а дети с двенадцати лет начинают пить, курить и совокупляться? И вместо того, чтобы иронизировать над установленным Пророком законом, подумай, сколько на твоем Западе одиноких женщин и детей, растущих без отцов. Они, по-твоему, счастливы?