Город на холме
Шрифт:
Кричавший подтолкнул ко мне бледного сероглазого парня с только начавшей отрастать бородой и заявил ему:
– Вот и у тебя родственники нашлись. А ты позвать стеснялся, – и ушел распоряжаться где-то еще.
Парень опустил глаза, стесняясь не понятно чего.
– Я не думаю, что мы родственники. Я из Сигета. Мою мать звали Эстер-Либа, отца – Моше-Довид. Он был раввином.
Да уж, чего в нашем сверхассимилированном семействе не наблюдалось, так это раввинов.
– А вас-то самого как зовут?
– Рувен.
– А лет вам сколько?
– Восемнадцать.
– Давай на ты. И зови меня Юстина. Все-таки не совсем чужие.
Он кивнул, не поднимая глаз.
– Ну чего ты все в землю смотришь? Ты же уже не в лагере, чего ты боишься?
– До отправки в лагерь я учился в йешиве. У нас не было принято разговаривать с девушками.
Откуда
Я показала ему где что, надавала кучу советов по обустройству, и мне удалось его разговорить. Он действительно нигде не учился, кроме йешивы, а экзамены по румынской школьной программе сдавал экстерном. О погибших родителях и сестрах он говорил без надрыва, тепло и спокойно. Он был уверен не только в существовании Бога, он был уверен в Его милосердии – и это после всего, что произошло. Для меня это было непостижимо, но я помалкивала. Насмешек и издевок он и так получал в бараке полной мерой, а я не хотела терять хорошего друга. Еще один день, еще, пока он не узнал, кем я была, и не отвернулся от меня. Мы сидели на каких-то мешках за лагерной прачечной и смотрели в звездное небо. С площадки доносились звуки аккордеона, обрывки песен на иврите и топот танцующих ног. Я любила танцевать, но долго не могла, задыхалась. Рувен в смешанных танцах участия не принимал.
– А куда ты поедешь?
– В Палестину.
– Почему?
– А куда еще? Это святая земля. Там наш дом. Там Господь нас защитит.
Вот этого нам на занятиях по сионизму не говорили.
– А ты куда?
– Не знаю. Наверное, в Америку.
Он изумленно поднял брови.
– У тебя там родственники?
Самое интересное, что родственники у меня там были. Младший брат отца, в отличие от него, не погруженный в научные изыскания, сразу после аншлюсса понял, чем это все закончится, продал за бесценок свое дело и только его и видели.
– Да нет. Я везде могу жить, только не там, где убивали. Люди везде люди.
Пауза.
– Юстина, я много думал об этом. Может быть, они и люди, но только между собой. Когда появляются евреи, в них просыпаются звериные инстинкты. Мы -живое напоминание о присутствии Бога в мире, и за это нас ненавидят, хотят избавиться любой ценой. То, что случилось, случилось не в первый и не в последний раз. И в Америке это случится, может, через поколение, может, через два, но случится обязательно. Немецкие евреи любили Германию, австрийские – Австрию. Им это что, сильно помогло? Жить ты можешь, где хочешь, но я хочу предостеречь тебя. Любая еврейская душа драгоценна, особенно сейчас. Не отдавай свою гоям, их не хватит, чтобы оценить такой дар. Сожрут и не оглянутся. Даже когда они хорошо поступают с нами, они делают это по мотивам, далеким от праведных.
Прощайте, герр профессор. Прощай, Тинхен.
Come here, child.
Вот так, парой фраз, убить самое светлое, что у меня было в жизни. Я сжалась в комок, стараясь не заплакать.
– Я не хотел делать тебе больно, Юстина. Только у правды свойство такое, что от нее бывает больно.
– Замолчи! – заорала я как, наверное, не орала даже Дорота в своей винной лавке. – Что ты вообще о жизни знаешь, оранжерейное растение? Кого ты видел в своем Сигете? И если ты знал, что неевреи такие, то почему ты не защитил свою мать и своих сестер? Почему, почему, почему?
Я захлебывалась слезами и соплями и продолжала кричать.
Голова его опускалась все ниже и ниже, он съеживался, как под пинками. Мой запал моментально исчез, оставив после себя ледяной парализующий страх. Что я натворила. Со своим прошлым, кто я такая, чтобы винить кого-то еще в том, что он остался в живых. Тихий стон донесся из-за его сжатых зубов.
– Ты права, – донеслось до меня. – Если в нашей семье кто-то и вел себя по-мужски, то это был мой брат.
Брат? Раньше он говорил только о сестрах.
– Рувен… прости… я не хотела.
– Нас выгрузили на платформе в Аушвице. Меня с отцом в одну сторону, мать с младшими в другую. Мать кричала, плакала вслух и какой-то эсэсовец ее ударил. Нас разделяло где-то метров двадцать. Мой брат бросился на эсэсовца, заступился за мать. Ему было шесть лет. Шрага бен Эстер-Либа.
– И… что?
– А что ты думала? Они забили его ногами, пулю пожалели.
– У тебя будут жена и дети. Ты сумеешь их защитить, я ни секунды не сомневаюсь. Я бы сама…
– Что
– Вышла бы за тебя замуж, если бы ты позвал. И уехала бы с тобой в Палестину.
Неужели я сейчас это ляпнула? Ведь он ничего про меня не знает. А вдруг согласится? И что мне тогда, рассказывать этому чистому мальчику из йешивы, как десятки, сотни немцев, украинцев, поляков, которых он презирает, ходили на меня, как в уборную?
– Я тоже тебя люблю, – тихо сказал он, но не протянул ко мне руки.
В начале мая, в годовщину освобождения, мне пришло письмо от Розмари из Нюренберга. Она писала, что там судят наци верхушку, что город наводнен журналистами, что нужны машинистки, стенографистки и переводчицы, но немок на эти позиции никто не берет. Это она так намекала на то, что хочет меня там видеть. Кроме того, она писала, что нашла через Красный Крест моего дядю. Он владеет книжным магазином в городе Саванна, штат Джорджия, “это тебе не наше миссисипское захолустье”. Еще один тонкий намек на толстые обстоятельства. Для меня не было никакой разницы между Джорджией и Миссисиппи, из всей Америки я знала только Нью-Йорк, Голливуд и бесконечные прерии. Рувен делил свое время между йешивой и больницей, где помогал санитарам. Медпункта стало уже не хватать, американские военные госпитали перестали брать перемещенных лиц, а лечиться в немецких больницах, у немецких врачей, никто из нас не хотел. В столовой, на посиделках вокруг костра под аккордеон, он садился рядом со мной, но в сумерках вдвоем мы больше не гуляли, наедине не оставались. Как-то вернувшись в барак, я обнаружила на своей койке букет свежесрезанных нарциссов. Такие цветы у нас не росли, их продавали в городе. Со своей еврейской внешностью и плохим немецким, несмотря на строгий запрет поддерживать немецкую экономику, он все-таки вышел на враждебную территорию и купил мне эти цветы. Каждую неделю игрались свадьбы, а он молчал. Сам решение не мог принять и мне не давал.
Как-то бытовой комитет решил сделать ревизию наших запасов. Холодильники в послевоенной Европе были запредельной роскошью, и мы хранили продукты в огромном полуподземном блиндаже, выкопанном для этой цели предыдущими хозяевами базы. Проблему крыс мы решили, поселив в блиндаже почтенное кошачье семейство. Кота звали Лорд-Бальфур, одну кошку Бесс-Меирсон, вторую – Кей-Саммерсби [176] . Втроем они наплодили два десятка котят, и крысы забыли дорогу к нашим продуктам. Я отправилась в блиндаж с фонариком, блокнотом и ручкой. Там было не совсем темно, свет проникал из окошек под самым потолком. Я пересчитывала мешки с крупами, ящики с сухофруктами, банки с консервами и сухим молоком. Сколько людей можно было спасти полтора года назад. За стеллажом послышалось шуршание. Я не испугалась, только позвала “кис-кис-кис”. На кис-кис-кис никто не появился, а из-за стеллажа донеслись странные звуки, как будто там кого-то тошнило. Решив, что кому-то из наших котов плохо, я заглянула за стеллаж. Там был человек. Скорчившись на полу, он блевал в газету Stars and Stripes. Я не много разглядела в темноте, но, судя по силуэту, это был нормально сложенный нестарый мужчина. Мне бы испугаться, но за последние годы я привыкла бояться несколько других вещей. Я наклонилась над ним:
176
Лорд Артур Бальфур – британский государственный деятель, автор знаменитой декларации Бальфура (на самом деле письмо Уолтеру Ротшильду) о поддержке английским правительством еврейского национального очага в Палестине.
Бесс Меирсон – первая и единственная еврейка Мисс Америка. Завоевала корону в 1945-м. Получала растроганные благодарственные письма от выживших евреев в европейских лагерях перемещенных лиц.
Кей Саммерсби – шофер, секретарша, по некоторым версиям, любовница командующего американскими войсками в Европе генерала Эйзенхауэра. По многочисленным воспоминаниям евреев - перемещенных лиц, она им сочувствовала и активно помогала.
– Вам плохо? Вам помочь?
Лицо его было искажено болью и страхом, несчастным, затравленным. Я еле на ногах устояла.
– Не выдавай меня, – взмолился он по-немецки. – Я скрываюсь.
– От кого?
– Американцы договорились с русскими выдать им всех латышей. Весь народ назвали пособниками нацистов. Русские расстреливают нас без суда, тех, кого не расстреляли, – гонят в Сибирь. Не выдавай меня, не бери грех на душу.
– Не выдам, успокойтесь. Но сюда будут приходить другие люди. Вас могут найти.