Город на холме
Шрифт:
– Пусть люди поменьше интересуются чужими делами.
– Ты совершаешь насилие над ее скромностью и деликатностью. Ты делаешь ей больно. Все, свободен.
Не успел я дойти до машины, как уже осознал, что он прав. С тех пор как мы взяли на воспитание Шимона с Рахелью, демонстрации независимости от общественного мнения по всяким мелочам утратили для меня былую привлекательность. Но странно, что такой жесткий и в общем-то суховатый человек, как наш главный рав, вообще принял во внимание Малкины эмоции. И тут я вспомнил интервью, которое дал журналистам его брат, абсолютно светский человек. Двое еврейских мальчишек остались одни после смерти родителей
Ну, ладно, поехали в аквапарк. Девочки останутся с няней, но скучно Офире не будет. К ней Яфи Страг играть придет.
Малка застегивала перед зеркалом свою кожанку. Я подошел сзади, она обернулась.
– Будешь проезжать мимо русского магазина, купи мне эту фигню.
– Очень хорошо. Приду и скажу: заверните мне полкило фигни, муж велел.
– Плоская черная банка, а в ней двумя слоями лежат рыбки без головы и все это залито маслом. И постарайся не разбить ни об чью голову по дороге. [293] .
293
Здесь намек на известную талмудическую историю о том, как супружеская любовь способна преодолеть языковые и культурные разногласия. Еврей приехал из Вавилона в Эрец-Исраэль и женился на местной. Диалекты арамейского этих двух географически друг от друга удаленных общин очень отличались. Жена не всегда понимала, чего муж хочет, что не мешало ей выполнять волю мужа (так, как она ее понимала) с похвальным усердием. В результате она запустила в голову известного мудреца пару арбузов. Но мудрец все понял и не обиделся.
Мы сидели втроем в кафе при аквапарке и заправлялись пиццей. Шимон у меня на руках, Реувен напротив.
– Я уже весь бассейн проплываю, – похвастался Реувен между двумя непрожеванными кусками пиццы.
– Я тоже, – подал голос Шимон, хотя это на самом деле он только болтал в воде ногами, держась за дно руками.
Я ожидал, что Реувен его высмеет, но ничего такого не произошло.
– Ты знаешь, пап, он действительно может. Его почти совсем не надо держать. Шимон, ты чего лезешь пальцами в сыр? Там же горячо.
– Горячо, – подтвердил Шимон, облизывая палец.
Когда мы садились в машину, Реувен начал нудить, что он уже не маленький, чтобы ездить в автокресле.
– Конечно, не маленький, – согласился я. – Ты старший брат, и у тебя это великолепно получается. Младшие на тебя смотрят.
Пререкания тут же закончились. Я позвонил Малке, и когда она назвала мне сумму, которую ей предложили, я чуть телефон не выронил.
– Ты с ними торговалась?
– Можно сказать, я их уболтала. Я израильтянка или где?
Ну да, а я, получается, кто, будильник? Мне легче переплатить, чем общаться с ненужными и неинтересными людьми. Мерзкая привычка, которую мы неизвестно зачем переняли у арабов, сплошной удар по человеческому достоинству. Как можно публично признаваться в том, что ты чего-то не можешь себе позволить? Впору умереть на месте от стыда.
Я включил радио Галей Хеврон. Речь шла о помолвленной паре (он из Итамара, она из Москвы), которая решила поставить хупу на могиле Йосефа [294] , а армейское командование не давало разрешения, тянуло резину и держало всех в напряжении.
294
Имеется
– А у меня тоже будет хупа, – обрадованно заявил Реувен.
А не рано ему о хупе думать?
– …Яффи обрадуется.
Уже Яффи. Уже определился.
– Почему Яффи?
Я был совершенно серьезен, даже притворяться не пришлось.
– Ну, она же как цветочек и не обзывается.
Если бы я не вел машину, я бы схватился за голову. Тем временем в эфире начало происходить что-то не то. Говоривший стал делать длинные паузы между словами, как будто что-то его отвлекало. Из радиоприемника послышались стук и шуршание, и другой голос сказал:
– Ты с ума сошел? У нас прямой эфир.
– Они убили Хиллари Страг.
Машина дернулась и выровнялась, кто-то ойкнул на заднем сидении. Я оставил радио включенным, но никаких слов оттуда больше не раздавалось.
– Арабы? – уточнил с заднего сидения Реувен.
– А что такое “убили”?
– поинтересовался Шимон.
Сын мой младший, останься ты там, тебя в неполные четыре года уже бы начали учить, что евреев надо убивать. Они не больше твоя семья, чем были семьей Гуинплену те, кто его изуродовал. Всевышний удостоил спасти тебя прежде, чем они сотворили над тобой непоправимое. Ты наш, а мы твоя единственная семья.
Тут я представил себе чинное кукольное чаепитие в комнате Офиры и Рахели. Буквально услышал, как Офира произносит благословение за своего любимого единорога (она их обожает, вся комната в единорогах), а Яффи за куклу. Хорошо, что Яффи успели к нам отвести.
Хиллари лежала, подключенная к аппарату “искусственное легкое”. Одно из ее собственных легких сдулось окончательно, другое, задетое одной из многих пуль, тоже пострадало. Еще одна пуля застряла в позвоночнике. Ури жил в больнице. Давида и Веред-Мириам взяли к себе семьи их школьных приятелей. Яффи осталась у нас. В йешиве Шавей Хеврон круглые сутки читали теилим, днем еще подтягивался женский миньян в синагоге Тиферет Авот. О своих родителях Ури ни слова не сказал. Во всяком случае своей младшей внучкой они не поинтересовались.
На пятые сутки Хиллари вышла из комы и тут же попыталась достать трубку из горла. Ее можно понять, это выглядело жутко мучительно. Но врачи еще не могли ручаться за то, что те три четверти одного легкого, что у нее остались, возьмут на себя работу обоих. Пришлось обездвижить руки. Хиллари дергалась, плакала, пыталась пальцем выстукивать что-то у Ури по руке. Он наплевал на все протоколы, отвязал ей руку, дал ручку, подставил блокнот. И получил свою награду.
LOVE U
LIVE 4 U
PRAY 4 ME
DAVID
VERED
YAFFI
MOM
LOVES
HEBRON
OURS
Ури снял копию с этого послания и вывесил в свой блог. Отвечать всем на звонки и письма у него просто не было возможности. В блоге два дня не появлялось объявлений, и мы забеспокоились. Взяли под мышку Яффи и поехали в больницу.
– Бредит, – мрачно сказал Ури, наблюдая как Яффи старательно собирает паззл. – Весь лист исписала, а я ничего не понимаю.