Город на холме
Шрифт:
Из-за поворота вылетел белый минивэн и резко затормозил напротив, скрыв арабов у меня из виду, а меня, соответственно от них. Я не успел даже разглядеть номерной знак, только флаг на крыше – желтый с синей короной. Распахнулась передняя пассажирская дверь, я прыгнул, не дожидаясь приглашения. Водитель на полную мощность врубил что-то клезмерско-зажигательное и рванул с места. В зеркало заднего вида я разглядел две пары испуганных, но любопытных глаз цвета новогодней медовой коврижки. Девочка постарше, мальчик помладше. На мальчике – красная бархатная кипа с надписью “йехи адонейну…” и дальше по тексту. Я перевел взгляд на человека за рулем, того, кто рискнул ради меня самым дорогим. Хабадник как хабадник, только стрижка уж очень светская и борода уж очень аккуратная. Мой взгляд упал на пачку писем между водительским и пассажирским сидением. Буквы путались перед глазами, я никак
Не осталось сил на самоконтроль, дрогнуло и расплылось окно перед оставшимися без линз глазами. Любопытный пацан на заднем сидении, чуть постарше Реувена, тут же прокомментировал:
– Почему он плачет?
– Йосеф-Ицхак, ты бестактный.
– Что такое бестактный?
– Ронен… – позвал я.
– А? – откликнулся он, нисколько не удивившись.
– Ты почему от нее уехал?
– Молодой был. Дурной.
Какой спокойный голос. Можно подумать, он каждый день прорывается с детьми через арабские засады и отвечает на недопустимые вопросы.
Я молчал, рука стала совсем тяжелой, неподъемной, неуправляемой. Сзади закопошились, запищали кнопочки сотового телефона.
– Пап, что писать?
– Пиши “его нашли”.
Это не меня случайно?
– Кого нашли?
– Тебя, разумеется.
– А кому пишем?
– Дочка пишет маме. Мама пишет подруге, да еще на русском языке. Пока дознаваться будут, сто лет пройдет.
Похоже, не одна Малка меня ищет.
– А кого я интересую?
Ронен оторвался от дороги и впервые прямо на меня посмотрел.
– Стамблер, ну ты спросил! Взять заложника, разрушить на сотни тысяч шекелей собственности, сделать из арабской деревни салат – и ты думал, что тебя никто не будет искать? Тебе мать когда-нибудь говорила, что ты сам похож на бульдозер – сила есть, ума не надо?
Говорила. И при этом вспоминала какой был в молодости легендарный генерал по прозвищу Бульдозер. Кто тогда знал, что он станет главным разрушителем и будет наказан тем, чего я больше всего боялся, – беспомощностью и зависимостью. Кстати, откуда такая осведомленность. Неужели о наших делах объявили по радио?
– А что, по радио объявили?
– Зачем мне радио? Я там был.
Ничего себе новости.
– Но я тебя не видел…
– Отказался от Торы, чтобы выучить эту ущербную логику? Раз ты чего-то не видел, этого не может быть? Ты точно в университете не учился?
Я уж готов был сказать, что не учился в университете потому, что мне не повезло быть единственным сыном у образованной мамы. Но не сказал. У каждого болит свое. Ронен мне уж точно не враг. И без него этого добра хватает.
– А… что там?
– Побоище. Они сильно обозлились. Я уехал, когда мне пригрозили, что конфискуют мою машину, чтобы возить арестованных. У них машин не хватает, ты не знаешь, почему?
Я бросил взгляд на руки на руле. Кожа содрана на фалангах пальцев правой. Подумать только, Ронен, бывший интеллигентный мальчик, хабадник не от мира сего. Ему тоже не понравилось, что его мать убивают во второй раз, причем, еврейскими руками. Я должен спросить, а то это останется камнем, о который я буду вечно спотыкаться.
– Ты… считаешь, что я виноват?
– Я сам виноват. Я должен был быть там раньше.
Он уверенно вел машину, я даже не стал спрашивать, куда едем. На четвертом десятке я вдруг понял, что такое не быть старшим братом. Я всегда им был, я им родился. Но он занял место старшего брата при мне, занял легко и спокойно. Я доверяю ему безоглядно, Офира не могла воспитать подлеца. Как порадовалась бы она, увидев нас сейчас.
– Ронен…
– А?
– Ине ма тов у ма наим… [302]
302
Переложенная на музыку и ставшая народной песней фраза из псалма: “Как хорошо, когда братья сидят вместе”.
– Конечно, хорошо.
Эпилог
Если бы не посторонние люди, я бы никогда не узнала о своем муже массы интересных вещей. На первом нашем суде меня просветили, что он, оказывается, меня истязал. Спасибо, адвокат Унгерман, чтобы я без вас делала, так бы и померла в неведении. Два года спустя, после разрушения Гиват Офиры,
Разрушать в Гиват Офире ничего не стали, отказались с мотивировкой “Бульдозеры денег стоят, если на каждый ликвидации терять бульдозер, мы разоримся”. И землю арабам не отдали, военные власти не дураки, просто оцепили и объявили закрытой зоной. Но людей выгнали. Тали стояла на пригорке с гитарой наперевес и прощалась со своим первым домом, где она была счастлива, где готовила детскую будущему ребенку. Тогда она еще не осознала, что будет жить только на свиданиях с мужем, а между свиданиями – существовать. Их судили целую группу, пять человек, и люди называли их “маккабим”, Маккавеями. Но Тали от этого не было легче.
Шрагу решили судить отдельно и показательно. По всем каналам крутили ролик с двумя десятками лежащих рядами тел, среди них несколько детских, и плачущих над ними жительниц Дейр Каифат. Он сам сдался в полицию, но тем не менее его сочли опасным маньяком и предсудебных свиданий нам не давали. Его вообще изолировали ото всех, не пускали ни мать, ни сестру, ни братьев, ни Ронена Моргенталера, который этих свиданий упорно добивался. Посадили в одиночку без окон и крутили этот ролик с утра до вечера. Я была на грани безумия, а каково было ему. Но как только праведный гнев общественности схлынул и запахло вульгарными шекелями, дело начало как-то очень быстро разваливаться. Семейство Тамими подало израильскому правительству иск на огромную сумму за причиненные разрушения и за погибших. В надежде уменьшить сумму выплаты, те провели расследование на каждого названного убитого. Прежде всего поражало, что никто из них не был ни уроженцем, ни жителем Дейр Каифат. Обращали внимание составленные как под копирку свидетельства о смерти, с одинаковыми повреждениями внутренних органов у всех жертв до единой. Осознав, что он владеет ценной информацией, которая может сэкономить израильтянам много денег, один из врачей хевронского морга сбежал с семьей в Израиль и прихватил с собой настоящие, неподделанные свидетельства о смерти. Эти двадцать человек умерли от самых разных причин и уже после смерти оказались задействованными в очередном пропагандистском спектакле. Шрага раскатал бульдозером несколько пустующих зданий, вот и все дела. А дальше что-то случилось с главным свидетелем обвинения. Каким-то непостижимым образом он добился увольнения из армии, воспользовался своим канадским паспортом и слинял из страны. Разыскивая его мать, я ни на что особо не надеялась, но она согласилась попить со мной кофе.