Город Дождя
Шрифт:
"Началось, - думал мэр. Что это - лишь начало, было ясно даже ему, никогда не интересовавшемуся мнением народа о своем правлении.
– Сколько лет - нет, десятилетий - город не потрясали политические лозунги... Последняя буча, помнится, была лет сорок тому назад. Информация о ней пылится под грифом "секретно". Оппозицию тогда задавили. И загнали, как крыс, в подполье. Вместе с ошивавшимися там вечно наркоманами и преступниками, ставшими на "Дорогу", их загнали в подземелье... А позже, и вход туда заложили. И уничтожили все их документы, этих оппозиционеров. Будто и не было этих людей никогда".
Ступая по красно-желтому
"Я плохо что-то себя чувствую сегодня, - думал мэр.
– И сердце пошаливает, и нервы. Вечером надо вызвать Профессора и Лилойю с успокаивающим массажем. Моя работа становится небезопасной, того и гляди, пырнет какой-нибудь отъявленный революционер из молодых. Артисты все они. Продажные шкуры... Кто их заказал? Кому они служат? Все политики - лишь куклы. Кто кукловод нынешних демонстрантов? Народ ведь в городе тих и безвреден. Мне об этом всегда сообщали средства массовой информации, проводившие тесты. Значит, есть тайный враг, финансирующий предприятие", - от волнения и жары нос мэра покрылся испариной.
– Феогнид Соломонович! Вам плохо?
– подскочил к нему из первых рядов Гондурас, всегда бывший на побегушках.
– Здесь душно. Включите ещё дополнительные кондиционеры.
– И кондиционеры, и фибры работают на полную мощь.
– Тогда...Поменьше выступлений, и скорее в банкетный зал... Где я бы мог, наконец, присесть!
– Хорошо, Феогнид Соломонович! Я шепну ведущим.
А возле Пирамиды уже бушевала толпа. Ликующая от того, что в городе нашлись, наконец, лидеры. И можно было теперь опереться на плечо соседа и сказать ему всю ту наболевшую правду, что копилась годами... Что всегда отягощала сердце.
Люди смеялись и плакали, пели и обсуждали политику, скандировали громко: "Свободу заключенным в КПЗ, свободу Отцу Даниилу!"
Гипнокристалл на самый верх Пирамиды, ящерицей просочившись мимо столоначальников, охраны каждого из её ярусов, водрузил лично Рольф.
– Мы тоже умеем играть в эту игру!
– подмигнул он Шнобелю. Который увидал Рольфа снова в толпе. После того, как тот уходил "на дело"... И, приблизившись, словно задал ему безмолвный вопрос.
– Всё получилось! Порядок, - ответил на этот не высказанный вопрос Рольф.
Основные силы полиции были брошены в эти часы только на защиту мэрии и оцепление окружающего района. А люди Золотусского пока не подключились, так как их шеф был в обиде на Тараканова и не чинил демонстрантам препятствий. Он даже не против был бы отдать им в руки правительство: Феогнида Соломоновича. Который находился под попечительством его теперешнего врага... И выйти на сцену действий после: взять власть в свои руки, назначить своего ставленника, и расправиться и с "беспорядками", и с демонстрантами, наведя свой "порядок". Новый порядок.
"Ничего, эти от меня потом никуда не денутся. Всех сотру. В свое время", - возможно, думал руководитель серых.
Тем временем, толпа всё прибывала, и постепенно становилась реальной силой, напоминая о тех временах в прошлом, когда люди на этой земле могли выражать свое недовольство правительством, только
Всегда далека от народа тоталитарная власть... А страна с такой властью - та самая "рыба", что "гниёт с головы"... И только когда метастазы этой головы полностью парализовали еле живое тело, вспыхнул бунт. Конечно же, "бессмысленный, кровавый и беспощадный". А какая ему была альтернатива? Продолжать медленно агонизировать до полного издыхания? Каковой была альтернатива для собравшихся здесь людей? Жить в постоянном страхе, в нищете, ненавидя друг друга, вырывая у окружающих жалкие крохи пропитания, заживо сгнивая телом и душой?
Критическая масса толпы уже снесла защёлку, после которой не было возврата, а есть только движение к свету: всё равно, реальному ли, воображаемому... Уже было всё равно, что будет с личной репутацией, карьерой... Даже с телом, потому что - в противном случае, уж точно, не будет ничего. Только серое бессмысленное существование в общем загоне, где правила игры с каждым днём становятся всё идиотичнее...
– К свету!
– воззвал кто-то в толпе.
– Товарищи! Единым потоком, соединяющим цепь от края до края, растянемся до КПЗ, что находится рядом с Ростовским Собором... Мы требуем освободить невинно пострадавших от репрессий!
– взяв рупор, провозгласил в толпе неподалеку от Шнобеля кто-то из хакеров.
– Свободу гражданам города! Нет закулисной политике и стяжательству! Открытое решение всех вопросов дня!
– донёсся издали голос следующего активиста.
Вскоре тюрьма была взята. Отец Даниил и другие заключённые были освобождены и встречены цветами и аплодисментами. Немногочисленные и растерянные полицейские этого района города, не получившие никаких указаний на этот счет от начальства и не знавшие, как себя вести в случае движения в эту сторону многотысячной толпы, были просто сметены ею, а некоторые выбросили каски и влились в ряды народа. С ними начали брататься и "фоткаться" простые граждане, оказавшиеся поблизости.
– Слышь, Коль, оказывается полисы - такие же люди, как и мы! Понял? Этих не бей! Они - с нами!
– раздалось в толпе.
Кто-то рассмеялся.
– Слушайте песню про гниду Феогнида!
– неслось издали.
Шнобель стал протискиваться в сторону, где на краю дороги стоял растерянный Отец Даниил с огромным букетом цветов, подаренных ему теми, кто его освобождал. Приблизившись к Отцу Даниилу, Шнобель поздоровался и сказал:
– Надо нам с вами свернуть на боковую улицу. Над толпой невидимо курсируют летающие тарелки. Если заметят нас, то подкинут, куда надо.
Увидев недоуменный взгляд Отца Даниила и его приподнявшуюся левую бровь, Шнобель уточнил:
– Я имею в виду машинки от Дяди Оси...
Отец Даниил улыбнулся:
– А! Я просто не в курсе смены терминологии. Что здесь происходит? Я сижу себе спокойно в камере, молитву творю, думаю о вечном... А здесь - такое. Сюрприз!
– Тут происходит революция. В одном отдельно взятом городе. И, я думаю, что всё уже закрутилось - и вполне обойдется здесь, в центре, уже и без нас с вами. А нам нужно в монастырь. Вы успокоите монахов и приготовитесь с ними к завтрашнему дню. Самое важное для города, в действительности, случится завтра.