Город Дождя

Пунтус Нина

дождливым пейзажем с неясными очертаниями, слишком красивым и слишком туманным,

чтобы серьёзно вникать, что же там изображено на самом деле.

– Может, всё-таки поможешь освободиться? – наконец, спросила я, потерев занемевшую

руку. – Или в твои планы входит оставить меня на растерзание этому маньяку?

– Иногда нужно поднимать глаза вверх, – неожиданно сказал Ветер, – но нет большой тайны

в том, что необходимый предмет зачастую оказывается под носом.

Я быстро

опустила глаза и увидела у себя на шее небольшой ключик. Странно, что я не

заметила его раньше. Сняв его, я отстегнула наручники и посмотрела на парня, чьё тело

безжизненно распласталось на полу.

– Он мёртв? – спросила я Ветра.

– Мне определённо нравится с тобой общаться, – сказал он, поднявшись с пола, – твои

вопросы бывают такими забавными.

Я не знала, как поступить, поэтому просто отстегнула его холодную руку от трубы и отошла

в замешательстве. Не могла же я тащить его на себе?

– Я сообщу о нём Грому. А сейчас я больше всего на свете хочу уйти отсюда.

– Неужели?

Я обернулась к Ветру. Он курил, прислонившись к шкафу.

– А ты думал, у меня есть желание сидеть в темноте с мертвецом в ожидании непонятно

чего?

– Именно. О чём ещё мечтать молодой девушке? – улыбнулся он, хотя глаза его остались

серьёзными. – Осмелюсь добавить - мёртвой молодой девушке.

Я проигнорировала его слова и вышла из комнаты. Ветер последовал за мной и, внимательно

глядя на меня, словно он чего-то ждал, плавно и не спеша закрыл за собой скрипучую дверь.

Я шла по коридору и вновь погружалась в картины прошлого, в сцены старого фильма,

которые иногда приходят на ум, крадут покой, будят разочарование, надежду, радость и

неумирающую боль.

После того, как Андрея не стало я творила разные глупости. У брата была своя рок-

группа, но я почти не общалась с её составом, поскольку в ней были парни гораздо старше

меня. Но когда Андрей умер, а Саша ещё был далеко, я стала часто бывать на репетициях его

группы. Напивалась до чёртиков, зависала на незнакомых квартирах с малознакомыми

людьми, растворялась под музыку гитар, чьё-то пение, смотрела на молодых девчонок,

должно быть, моих ровесниц, которые целовались друг с другом – конечно, с одной

единственной целью: привлечь внимание парней постарше, показать им какие они взрослые

и раскованные девушки. Мне нравилось ловить на себе взгляды, в которых читалось:

“очередная глупая малолетка, с которой можно неплохо провести время”, нравилось

чувствовать себя такой – глупой, пустой, беззаботной, а поэтому счастливой. Мне нравилось

играть такую роль, но всегда наступали минуты прозрения. Тогда я освобождалась от чьих-

то разгоряченных

рук и, промурлыкав чужаку: “Я сейчас вернусь”, оказывалась в коридоре,

где наспех обувшись и схватив куртку, исчезала за дверью. А чуть позже, бредя по ночному

городу, в не зашнурованных ботинках, в надежде на то, что ещё успею до закрытия метро,

задавалась вопросами: “Что я искала там? Зачем был нужен этот спектакль? Зачем я так

рискую?” Конечно, опасные ситуации возникали, но кончались они благополучно. Только на

следующий день, проснувшись и подумав о том, как всё могло повернуться, если бы не

какая-то мелочь, мне становилось страшно. Теперь мне ясно – это был мой неосознанный

путь к саморазрушению, а также абсурдная попытка уловить призрачные следы, найти

родного человека там, где его когда-то можно было застать, но который уже никогда туда не

придёт. Однажды, вернувшись домой с одной из своих ночных прогулок, в подранных на

коленях колготках и в забрызганной грязью юбке, я застала отца. Он сидел за своим рабочим

столом при свете настольной лампы и читал какие-то деловые бумаги. В последнее время

дела его фирмы шли плохо. Услышав, что я вошла, он поднял голову, и что-то непонятное

отразилось в его глазах. Потом он улыбнулся и произнёс:

– Хоть кому-то сейчас хорошо.

Мне стало больно. Но не только из-за того, что я вновь оказалась перед пропастью

непонимания – к этому я уже давно привыкла. Мне стало плохо от осознания того, что я

смотрю на своего родного отца так, словно он чужой человек. Я не знала его, не понимала и

не могла ничего ему рассказать. Он совсем не чувствовал меня. Мы были чужие друг для

друга. Вот что было по-настоящему жутко. Пустота и одиночество истерично подсмеивались

из углов комнаты, когда я тихо отозвалась:

– Ты прав, папа. Мне хорошо.

– Тебе влетит от матери, а пока иди спать и закрой за собой дверь, чтобы не мешал свет.

Думаю, с той ночи я окончательно закрылась для родителей и не пыталась им уже

что-либо объяснить.

Ветер молча шёл позади и, вероятно, забавлялся, глядя на то, как я опасливо и осторожно

заглядывала во встречные комнаты. Быстро щелкнув выключателем и обежав комнату

взглядом, я стремилась к следующей двери.

– Ищешь кого-то? – наконец, спросил он.

Я уже исследовала второй этаж, и мы спускались вниз.

– Да, – ответила я. – одну девочку, которая обещала помочь мне, если я найду её.

Ветер тихо рассмеялся.

– Она давно не играет по правилам. Думаю, это будет непросто.

Я не видела причин, чтобы ему верить, но близился рассвет, и мне не оставалось ничего