Город без кошек

Андрей Грамий

– Как это? – глаза подмастерья горели азартом. В мечтах он давно уже стал лучшим бойцом империи.

– Давай медленно. Итак, я продавливаю двумя руками твою защиту, а ты, не дожидаясь удара, как только я подаюсь вперед, уходишь вниз и заворачиваешь корпус, как для разворота и последующего удара, но удара не делаешь, а наоборот, тут же, не вставая, раскручиваешься, словно пружина, в другую сторону, и наносишь укол. Я ожидаю удар справа, а ты его наносишь слева. Делаем медленно. Вот так, молодец.

Мы повторили чуть быстрее. Я ушел отскоком, одновременно блокируя укол круговой защитой.

– Значит и от этого финта есть защита, – разочарованно произнес Эл.

– Конечно, есть. Не бывает

удара, от которого нельзя защититься. Финт – это уловка, и если я куплюсь, опуская палаш для защиты ноги, твой укол пройдет в девяти случаях из десяти. Я не успею нормально среагировать. Если кто и сможет достойно ответить, то только вампир, но против него сражаться не умно, это лишь способ достойного самоубийства. Единственное, что я смогу сделать, это в последний момент с разворотом корпуса блокировать своим клинком, вертикально возле самой гарды, перенаправив твое острие в сторону. Вот так. Но для меня это очень опасно, передняя нога оказывается в зоне захвата твоей левой руки. Дергаешь на себя под коленкой, и я лежу. Тогда быстрый укол, даже не меняя позиции, и я гарантированный мертвец, будь даже ловок как белка, и владей клинком как граф Валентин²⁰. Все понял?

– Да, – парень кивал как заведенный.

– Тогда нападай, я буду защищаться, а потом наоборот. Отработаем то, что показал. Затем свободный бой.

2.

В камеру вошел без меры заросший одноглазый, мерзко ухмыляющийся тюремщик, и поставил на пол железную миску с каким-то варевом, из которого торчала небольшая кость. Элли брезгливо покосилась на миску, но не произнесла ни слова. Она опять уставилась на стену перед собой, словно там показывали интересное балаганное представление.

– Маленькая, не голодна? – трогательно поинтересовался одноглазый, с нотками фальшивого участия в голосе. – Ну, ничего, ничего…

Его игнорировали, но тюремщик продолжил разговаривать с Элли, уже сменив интонацию.

– Ну да, ты же только из дома сегодня. Видимо, утром позавтракать успела. Не нужно тебе было лейтенанту ухо откусывать, да и огрызаться с самого начала тоже. Ну, теперь не обижайся, сегодня мы тобой поужинаем, – он довольно улыбнулся, и потрогал языком кончики клыков.

Элли передернуло, ей до жути не хотелось умирать в неполные восемнадцать лет. Ее страшила горькая участь быть разорванной стаей оборотней. Воображение нарисовало, как при полной луне она загребает руками по холодным, с зеленью мха, камням мостовой, ломая ногти о выступы, в то время как ее потрошат, как с паром доносится дыхание хищника, склонившегося над ней, как воняет из пасти и от шерсти, и как вервольф смотрит в ее затухающие зеленые глаза. Она почти услышала треск лопающихся сухожилий и хруст костей, утробное подвывание и рычание оборотней, раздирающих ее тело, и у Элли затряслись руки. Девушка за мгновение осознала безысходность своего положения, и мерзость предстоящей казни.

Тюремщик не увидел, но звериным чутьем почувствовал страх, и довольно осклабился.

– Поешь, крошка, тебе понадобятся силы этой ночью. Мы с парнями хотели тебя по-другому наказать, – как бы невзначай добавил он, – но майор был очень строг, да и лейтенанту нужна только твоя жизнь. Говорит, нам нельзя даже волос с твоей головы тронуть, потому что уставшая ты будешь неинтересной дичью. А жаль! Такая красота пропадает! Ведьмовские пасынки, чистокровки, ни шагу в сторону от Законов Стаи²¹ ступить не могут. Так же жить скучно! Вурдалак бы сожрал нашего лейтенанта вместе с его чистокровной родней! Конечно, извини, я немного груб называя так старшего по званию, но ты ведь ему не скажешь, правда? – он хихикнул. – Вряд ли вспомнишь об этом, когда он тебя будет объедать. Да и не поймет тебя лейтенант, мы ж в образе

та-а-кие кровожадные!

Тюремщик сделал многообещающее выражение лица, подмигнул и вышел, с лязгом захлопнув за собой дверь. А Элли тихо заплакала. То ли из страха перед смертью, то ли от обиды за такое мерзкое окончание пути, то ли от сковывающего бессилия что-либо изменить. И вряд ли кто-то, случайно увидевший слезы, упрекнул девушку в слабости, – сидя в этой камере, иногда плакали даже суровые мужчины.

Время тянулось нескончаемо долго, затекли спина и ноги, приходилось сидеть на корточках. Конечно, можно было сесть и на голый пол, Элли понимала, что до последствий в виде застуженных почек ей не дожить, но ужаснейший сквозняк и так превратил ступни в две ледышки, потому испытывать подобную пытку в отношении поясницы не было никакого желания. Она попала в тюрьму около одиннадцати, закат наступал в шесть. Оставалось переждать всего пару часов, и тогда уж Элли рассчитывала и согреться и размяться.

За день промелькнул миллион мыслей, и сто раз поменялось настроение, от истерически-веселого до суицидального. Одно время хотелось разбить голову о стену, как поступали в семейном склепе старые оборотни, когда начинали выпадать зубы. Потом она планировала как, не дожидаясь расправы, нарваться на охранника или утопиться в Шильде, но в итоге решила как можно дороже продать свою жизнь, когда наступит решающий момент. Девушка не знала, что противопоставить стае голодных кровожадных монстров, ей просто хотелось драки, показать, что тоже чего-то стоит, и зря эти серые животные считают всех людей трусами. Элли не такая, и пусть с ней делают что угодно, она не сломается!

Еще давно дядя сказал ей хорошие слова: «На пороге вечности одни люди ломаются, вымаливая хоть денечек, а другие молча шагают в пропасть, иногда даже с улыбкой. И третьего не дано. Именно поведение в самые критические моменты показывает, чего ты стоишь». У Элли отняли всякую надежду, до порога вечности оставался всего шаг, и девушка с удивлением поняла, что внутри нее сидит железный стержень, не позволяющий вести себя как послушной овце на бойне.

По закону если человек, пережив ночную охоту, встречал рассвет, с него снимались любые обвинения. Шансы на спасение чисто теоретически были, за сотни лет этого вида казни выжило несколько десятков человек. Таких людей почти всегда обращали в вампиров, и ставили на немалые должности, потому как бессмертным были нужны храбрые и находчивые подчиненные на замену разленившихся за прошедшие столетия шевалье. Но иногда люди становились оборотнями, так как во время охоты их кусали преследователи. Элли знала об этом, но здраво оценивала свои шансы на спасение. Когда из сотен тысяч человек остались в живых единицы, там, где находили свою смерть мужчины, в разы превосходящие по силе и ловкости хрупкую девушку, неутешительные выводы напрашивались сами собой.

Элли непроизвольно поежилась и прикрыла глаза, лишь бы не видеть стены этого серого каменного мешка. Ее день начался как обычно, и скажи кто-нибудь, что к вечеру девушка окажется в одиночной камере, а к ночи пойдет на ужин вервольфам, она бы сочла его сумасшедшим. «Все началось не сегодня. Но сегодня это закончится», – отрешенно подумала она.

Расцвела Элли всего за одно лето, когда исполнилось пятнадцать лет. Завистливый шепот о ее красоте пошел от кумушки к кумушке, а парни за право пойти на свидание начали сворачивать друг дружке носы. Высокая, стройная, зеленоглазая и рыжеволосая, с пышной гривой вьющихся волос, она не могла не привлечь внимание мужчин. Гордая осанка и яркая внешность с первого взгляда выделяли ее из общей массы прибитых тяжелой жизнью людей. Ухажеров увивалось много, но никому из них она не отдавала предпочтения, стараясь быть просто дружелюбной.