Горит восток

Сартаков Сергей Венедиктович

Порфирий провел рукой по одежде, тронул космы длинных волос.

Приду таким… — не отвечая на вопрос Дарьи, сказал он. — Как думаешь?.. Примет?

Дарья аккуратно сложила инструмент, прикрыла сучьями, подняла Ленку на руки, строго взглянула на Порфирия:

Не в одеже дело, милый человек, а в душе твоей. А души твоей я не знаю. Говоришь — словно сам себе не веришь. Спрашиваешь, как тебя жена примет… Моему Еремеюшке обе ноги напрочь отрезало, а все равно для меня дороже его в мире нет никого. — Она пошла было и остановилась. — Ты прости меня: вот какая я, ты от

смерти спас меня, а я и спасибо тебе не сказала. Как мне тебя отблагодарить?

Она не дождалась ответа. Порфирий стоял к ней вполоборота, сутулясь, его длинные руки висели плетьми. Дарья еще раз окликнула:

— Ну, прощай… Прощай, Порфирий Гаврилович… Так тебя назвала я?.. Случится в Рубахиной быть, заходи — спрашивай Дарью Фесенкову, а в городе будешь — в больнице муж мой Еремей безногий лежит.»

И опять Порфирий даже не шелохнулся. Но когда Дарья повернулась и пошла, мелькая светлым платьем в густой мелкой поросли леса, Порфирий встрепенулся. On видел гордо откинутую голову женщины, ее широко расставленные плечи — особенно широко оттого, что она несла на руках ребенка, — и твердую прямую походку, хотя Дарья проработала весь день на самой тяжелой мужской работе. Порфирию представилось, что и его Лиза так же вот ходит где-нибудь, изнемогая от непосильного труда. Припомнились почему-то Дарьины слова: «Дороже Еремеюшки в мире нет никого…» Лиза тоже ему говорила: «Порфиша, нет в мире тебя дороже». Ведь любила она его, любила! Иначе так бы не сказала.

Эй, погоди! — крикнул он Дарье. — Погоди!

И побежал догонять, прислушиваясь, не откликнется ли она ему.

Дарья уже спускалась косогором к открытой Рубахинской елани, когда Порфирий настиг ее. Тяжело переводя дыхание, он некоторое время шел рядом. Молчал. Дарья ждала. Он догонял ее. Пусть сам и скажет первый, что ему надо.

Ты вот что, Дарья… Ты дай мне на руки его… Дай я понесу.

Дарья было отстранилась, но встретилась с молящим взглядом Порфирия.

Своих, что ли, не было?

Не было… Дай!

Он принял от Дарьи маленький, легкий сверток и понес на вытянутых руках.

С наслаждением разминая затекшие плечи, Дарья спросила Порфирия:

Чего ты держишь ее так далеко? Тяжело ведь.

Нет… Оказывается, они не тяжелые.

Это вам, мужикам, — Дарья дружелюбно засмеялась, — а нам они ох как тяжелы! Да ты прижми, прижми к себе.

Раздавишь…

— Не бойся, не раздавишь. А так — уронишь. Порфирий осторожно прижал ребенка к груди. Посмотрел на Дарью.

Не задушить бы?

— Не задушишь. Только не жми, как деревяшку. Еще никогда в жизни не было так хорошо Порфирию,

как сейчас. Он и сам не понимал — отчего это? То ли потому, что он идет открытой, светлой дорогой в лучах нежаркого закатного солнца, уже касающегося нижним краем далеких горных хребтов, и над землей стелются густые, вкусные запахи цветущего хлеба? То ли потому, что on идет домой и дом совсем-совсем близок? То ли потому, что рядом с ним, бок о бок, идет молодая красивая женщина, которая не побоялась его, а доверила ему взять на руки самое для нее дорогое?

И это идет с ним рядом чужая! А если бы Лиза?

И на руках^ свой…

До самого сворота, где дороги разошлись, одна — к деревне Рубахиной, другая — к Шиверску, Порфирий больше ничего не спросил и на вопросы Дарьи не отзывался. Он словно оглох. Шел так быстро, что Дарья едва за ним поспевала.

У сворота они попрощались. Порфирий нехотя отдал ребенка Дарье.

Случится в Рубахиной быть — заходи. — Дарья так и не разгадала этого непонятного человека. Ей жаль было его: видно, что много страдал. — Заходи, не обегай мимо, Порфирий Гаврилович.

Никогда и никто так сердечно не приглашал его.

Приду, — твердо сказал Порфирий. — Будем дружить с тобой. Сильный я, я тебе помогу. С женой… вместе… придем к тебе.

Приходите. От меня женке твоей кланяйся.

Ладно… — И еще что-то надо было сказать ему. Порфирий потер ладонью волосатую щеку. — Тебе, Дарья… спасибо.

За что?

Порфирий не ответил, махнул рукой и тотчас скрылся в густых кустарниках, стоящих обочь дороги, ведущей к Шиверску.

Над еланями стлались густые сумерки.

11

«…И сказал чародей:

— Говори. Ответил юноша:

Глаз мой видит правильно, и рука моя движется согласно моим желаниям. Я ваяю, старче, фигуры человеческие. И когда я работаю, я забываю о хлебе и постель моя остается несмятой. Я страдаю, старче; я хочу, чтобы человек, изваянный мною, не был мертвым, я хочу, чтобы жизнь источалась из мертвого камня. И желания мои сбываются, я прозреваю жизнь. Но когда, старче, я опускаю резец в последний раз и говорю себе: «Кончил. Больше ничего нельзя ни отнять, ни прибавить», — труд мой превращается в бесформенный камень. И я не вижу в нем жизни. Только камень.

Так во всем: в резьбе, в живописи. Я скажу: «Закончено», — и весь мой труд обращается в хаос. Научи, старче: что мне делать?

Нахмурился чародей, спросил:

Что ты ищешь в искусстве, юноша? Не славы ли?

Нет, старче, не славы. Не потому творю, что могу творить, а потому творю, что не могу не творить.

И снова спросил чародей:

Хорошо ли подумал ты, юноша, о том, что ты сказал?

И повторил юноша:

Не ищу славы. Стал говорить чародей:

Вот. Картины твои прекрасны. Статуи, изваянные тобой, достойны служить украшением царских дворцов. Твоей резьбой выложены алтари в храмах. Нет в мире художника искуснее тебя. В доме твоем изобилие. Богатства неисчислимы. Слуги исполняют каждое твое желание. Дочь властительного монарха — твоя жена. Хочешь ли ты этого?

Юноша молчал. Продолжал говорить чародей:

Мастерская у тебя светлая и просторная. Резцом коснешься камня — и мечта твоя исполнена. Ты не трудишься — сила твоего желания заменяет труд. Что я тебе сказал — в моей власти. Хочешь ли ты этого?

И юноша ответил:

Я этого не хочу. Чародей говорил:

Чело твое увито листьями лавра. Жизнь твоя — триумфальное шествие. Ты забудешь бессонные ночи. Имя твое не умрет тысячу лет.

И юноша опять повторил:

Я этого не хочу.