Горит восток
Шрифт:
Но мое призвание — лечить людей! И, по-моему, лечить надо именно не думая, кого и для чего лечишь.
Конечно, — резко сказал Лебедев. — Допустим, вылечить раненного в схватке с полицией рабочего-революционера для того, чтобы потом его повесили. Так?
Это чудовищная ситуация, Миша! А как пример это слишком оголенно.
Зато и предельно ясно. Лечить — ради самого процесса лечения.
Нет… нет… Почему же только процесса лечения? Есть определенная цель: я буду спасать его жизнь.
Которую у него потом сразу же отнимут!
Ну… я помогу ему… скрыться.
Это не всегда бывает возможным в таких случаях.
Да… Ужаснее придумать ничего
Значит, чтобы в жизни их не было, надо вообще изменить жизнь так, чтобы процесс творчества всегда совпадал с целью. В этом суть дела, Алеша: жизнь изменить. Изменить само содержание жизни!
Это верно, Миша. Но мы тогда возвращаемся к нашим постоянным разговорам о политике!
Именно! Потому что вне политики — жизни нет. Человек, живущий вне политики, — это растение. Оно питается соками земли, дышит воздухом — словом, живет, но не мыслит, не думает и… не ищет правду жизни.
Алексей Антонович молча потянулся к листкам легенды. Пальцы у него вздрагивали. Лебедев положил на его руку свою.
Она очень интересная и поучительная. Только в одном эта легенда, Алеша, никуда не годна, больше того — вредна, и поэтому тебе ею нельзя увлекаться. Особенно — самым ее концом. Недостойно человека быть таким малодушным. Смерть художника — очень плохой пример.
А если вся жизнь уже прошла? И она была ошибкой?
— Все равно. Надо начинать новую жизнь. Начинать с того момента, как понял, что старая жизнь была ошибкой!
Но для этого надо иметь огромное мужество, Миша!
Да, для этого надо иметь огромное мужество.
12
Разговор свой они заканчивали уже стоя. Лебедев поглядывал на часы. Он боялся опоздать. На свороте Московского тракта его должен был ждать Кондрат с подводой. После того как Лизу арестовали, небезопасно было оставаться на участке. Сумеет ли она, еще неопытная, на допросе не назвать того, кто дал ей брошюры? Лебедев и Кондрат решили уйти. Марк, всегда державшийся' незаметным, остался, чтобы не потерять связь с теми рабочими, которые собирались вместе с Еремеем в кружке для бесед и чтения запрещенной литературы.
Лебедев и Кондрат ушли на следующий день после ареста Лизы, когда Киреев уже уехал в город. Кондрат решил перебраться в Черемхово, устроиться на работу, Лебедев — уехать в Иркутск. Ему хотелось там установить связь с марксистскими кружками. Лебедеву было бы проще с маннберговского участка направиться сразу на восток, но у Мирвольского еще оставался запас нелегальной литературы и нужно было ее уничтожить. Вдруг у доктора сделают обыск?
Алексей Антонович, правда, подыскал надежное место для хранения брошюр. В темной кладовой со входом из сеней у него стоял шкаф, весь заполненный банками, бутылками, флаконами и всяческим иным пыльным хламом, который тем не менее почему-то выбрасывать всегда жаль. Верхний поперечный брусок рамы, на которую навешиваются дверцы, был очень широким, и под него до половины прятались высокие бутылки, поставленные на полку. Алексей Антонович переставил бутылки ниже, на эту полку наложил ровным слоем брошюры и затем вместе с брошюрами притиснул ее рейками кверху, к потолку шкафа. Трудно, очень трудно было бы догадаться, что там находится тайник. И все же Лебедев вынул книжки оттуда и сам сжег их в плите, — он счел совершенно необходимым сделать это после того, как Алексей Антонович рассказал ему о Лакричнике. Потом уже, когда Лебедев закончил жечь брошюры, у него осталось время, чтобы соснуть немного, выпить горячего
Ну что же, Алеша, — сказал Лебедев, пожимая ему руку, — опять расстанемся. Не знаю, очень ли надолго. Жить пока я буду, вероятно, в Иркутске, значит, — он улыбнулся, — недалеко отсюда.
Мне хочется поехать в Томск, — сказал Алексей Антонович. — Там Анюта…
Лебедев слегка прищурился.
И поезжай, — настойчиво посоветовал он. — Непременно съезди.
А что я должен сказать Буткину, когда он снова ко мне придет?
Не входя в подробности, скажи: Лебедев жалеет, что встреча не состоялась.
В этом только я виноват, — сказал Алексей Антонович, — но, понимаешь, я не решился, не посоветовавшись прежде с тобой. Он мне понравился, но все же…
Ты сделал правильно, Алеша.
Миша, а кто он такой, Буткин? — спросил Алексей Антонович. И поспешно добавил: — Конечно, если можешь сказать.
Лебедев засмеялся:
Это мне нравится, Алеша. Ты начинаешь интересоваться людьми. Я с Буткиным знаком по Петербургу, знал его до моего ареста. Ну, а потом мы с ним не встречались. И не мудрено. У меня — Якутск, у Буткина — одно время негласный надзор полиции, а потом, устойчиво, — Томск.
Но как же он тогда состоит на государственной службе? — с недоверием спросил Алексей Антонович.
У него есть родственные связи в верхах, — пояснил Лебедев и притворно вздохнул: — Не так, как у бедного Васьки: все время липы да липы.
Анюта мне писала о нем как о человеке, которому можно довериться.
Да, — подтвердил Лебедев, — Буткин надежный человек. О нем я знаю тоже только хорошее. И прежде, по Петербургу, и теперь, по письмам одного моего товарища из Томска. Буткин сейчас вне подозрений, надзор полиции с него снят. Не опасаясь, его можно принимать в своем доме.
Миша! — укоризненно воскликнул Алексей Антонович.
Нет, я говорю серьезно, — сказал Лебедев. — Имей в виду, это имеет значение. Сейчас осторожность и тебе никак не помешает. Пока не затихла окончательно вся эта история с арестом Лизы Коронотовой.
Вот не везет женщине! — горько проговорил Алексей Антонович.
Не будем брать в расчет нелепую случайность, — возразил Лебедев, — и если это отбросить, то ей еще везет. Она могла попасться при более сложных для нее обстоятельствах, когда ее могли обвинить не только в чтении, но и в распространении нелегальной литературы. А только лишь за найденные в сундучке брошюры еще нет оснований слишком строго судить.
Она такая забитая, — сказал Алексей Антонович, — что на допросах у нее могут сломить волю. Я очень сожалею, что стал косвенным виновником всего этого.
Неисправимый ты человек, — покачал головой Лебедев. — А насчет забитости Лизы ты неправ. Я достаточно хорошо узнал Коронотову. Оиа очень умная, пытливая, понятливая. У нее честная и чистая душа. Когда Лизу выпустят из тюрьмы, уверяю тебя — она не станет колебаться, читать ей снова такие брошюры или не читать. Она их будет читать!
Ну, а не могут ее сразу отправить на каторгу? Выносят ведь такие жестокие приговоры: восемь, двенадцать, двадцать лет…