Горение (полностью)

Семенов Юлиан Семенович

Курлов резко поднялся из-за стола, быстро прошелся по кабинету, не садясь в кресло, написал на листочке "Цепь: Аршинов - Кулишер - Богров. Террор как метод и у эсеров, и у анархистов. Работа с этой тройкой перспективна. Тем более, что именно в Киев поедет государь со Столыпиным на торжества, посвященные юбилею Дома Романовых".

...Примерно в это же время, почти такою же логикой, генерал Спиридович исследовав добрую сотню агентурных дел - остановил свое внимание на фамилии Александра Ульянова и Муравьева, обвинявшегося в покушении на жизнь тульского полицейского чина после поджога помещичьей экономии.

Бывший социал-демократ, Муравьев вышел из партии, обвинив своих

товарищей по организации в бездействии и трусости; "лишь один метод борьбы возможен с палачами - браунинг или динамит, а не чтение брошюрок фабричным"; начал пить, одалживая деньги у знакомых; выпив, делался агрессивным; заговаривался; знакомые вздыхали: "Дурной, с ума свернул".

Через ц е п ь, конспиративно - не где-нибудь конспирировал, а в департаменте полиции, от своих же, - Спиридович сделал так, что по районным отделениям охранки были разосланы повторные директивы на розыск Муравьева, скрывавшегося летом 1910 года; подняли агентуру; распечатали фотографии; пошла работа...

...И по странному стечению обстоятельств на Муравьева, проживавшего со своею невестой Татьяной Меликовой по паспорту на имя Алексея Бизюкова в Киеве, вышел именно полковник Кулябко, свояк и друг. Работа

Май 1911 года "Что может быть прекраснее мужской дружбы?!"

Муравьев натянул лоскутное одеяло до подбородка, но озноб все равно не проходил, хотя в комнате было жарко натоплено. В висках было свинцово, поясницу тяжко ломило, словно б кто перетянул колом поперек позвонка.

– Эк, Бизюк, Бизюк, - вздохнул Владислав Евгеньевич Кирич, - губишь ты себя, как словно судьбу испы-туешь... Ну, разве ж можно было давеча после финьшампаню да еще водку? А после того - горилку? И все это бесстыдство заливать пивом? Атлет Иван Поддубный такое не выдержит, а ты... Ну, кому и чего ты хочешь этим своим сгоранием доказать, объясни мне за-ради бога?

– Не трави душу, Владик, - тихо ответил Муравьев.
– Лучше б чайку с кухни принес, я слыхал, квохтало на плите, у хозяйки заварка зверобойная с шиповником и пустырничком, оттягивает...

– От чего заболел, тем и лечись, Бизюк, у меня рупь есть, схожу в бакалейную лавку да бутылочку принесу... Не евши небось?

– Не могу я об еде думать.

– А граненыш примешь?

– Не протолкнуть.

– Под луковицу да калач с маслом и сольцой черта протолкнешь, Бизюк.

Кирич заглянул на кухню, принес оттуда кружку с желтым зверобойным чаем, жестом фокусника набросил на себя пальто-пелеринку, подмигнул Муравьеву, мол, мигом обернусь, и выскользнул из маленькой комнаты, окном выходившей во двор тихий, истинно киевский, летом утопающий в зелени и цветах.

Муравьев подтянул колени чуть ли не к груди, увидел себя каким-то странным, в е р х н и м зрением, и до того ему стало муторно, что в горле аж запершило.

Вот уже восемь месяцев он мотался по империи; сначала с ним была невеста, Танечка, дорогой человечек; взяла с собою все свои сбережения, семьдесят пять рублей, два колечка и сережки с камушками. Все прожили; по бизюковскому паспорту на работу не устроишься, охранка фальшивые документы словно орешки колет - на зубок, и нету! А тот полицейский чин, будь он неладен, висит на нем, по ночам снится; криком исходит в предутреннем кошмаре; просыпаешься в ледяном поту, уснуть нет сил, вперишь глаза в провальную жуть ночного потолка и лежишь в страхе, пока не начнет вползать рассвет, а когда солнечный лучик появится, сразу в голове одна мысль: "Скорей бы в трактир да стакашку, а там покатится, страх уйдет, мир снова цветным сделается, а не серым".

Танечка уехала, не смогла больше выносить кочевой, потаенной жизни, - а

кто сможет?! Связей с организациями никаких, да и не к эсдекам же идти, право; остался один как перст; помогла тридцатью рублями сестра, но муж ее Тихон Суслов попросил более к их дому не приближаться на пушечный выстрел: "Сам пропащий, так близких хоть не топи"; перебивался случайными заработками; думал топиться, долго стоял на мосту, но духу не хватило: как представил себя раздутым, со слипшимися волосами на лбу и синим, вываленным набок языком - так бежал прочь, а потом даже в церкву зашел; стыдясь себя, молился, сладостно, как в детстве.

На счастье, здесь, в Киеве, на вокзале, встретился с Киричем; тот сам подсел на лавку в зале второго класса (Муравьев из последних сил следил за одеждой, понимая, что грязного и рваного из второго класса попрут, да и документ спросят; а где, как не тут, обогреешься да прикорнешь?!); был Кирич слегка пьян, ждал поезда, ехал в гости к своей мамзели; пригласил выпить; излил душу - жаловался на серость, его окружающую.

– Я, с вашего позволения, служил метранпажем в газете, но при этом, будь я неладен, писал юморески, так ведь схарчили, не разжевывая, завистники! Думаете, сломали меня? Отнюдь! Работаю в копировальной мастерской, и денег больше, и свободен во времени! Ваше здоровье! Но братии своей верить перестал! Да! Совсем! А чтоб сердце отвести - на вокзал! Вижу родственную мне душу, поговорю, утешусь, лишний раз убежусь в том, что мир полон зависти и доносительства, попью всласть и снова к своей доске! Черти - не хочу! Рупь кап-кап! Сам себе барин, парю, милостивый государь, парю над людишками и счастлив! Все эти души прекрасные порывы - мимо! Хватит! Наелся по горло, сыт! Хочу жить! Существовать - без всяких там возвышенных материй! Ваше здоровье!

К мамзели Кирич не поехал, г у д е л и всю ночь напролет, спать отправились в пансион, наутро сладко похмелились; тогда пришла пора излить душу Муравьеву.

Рассказал новому своему знакомцу про то, что тоже разочарован в друзьях; говоруны, книжники, трусы; давит одиночество; живем не по правде, а где выход - никто не знает; пошел бы на работу по столярному промыслу, но душа не лежит, могу большее, сердце ждет дела; про то, чтоб воспарить, тоже мечтает, да как?

Кирич к Муравьеву (тот, понятно, был для него Бизюковым) привязался; снял комнатенку, сказал, что повременит с деньгами, когда устроишься, тогда и вернешь, процентов не беру, так что не переживай.

После двух недель, проведенных с Киричем, Муравьева понесло - начал заговариваться; плакал, жаловался на то, что сердце давит грех; вчера начался озноб, грозился кому-то карой, сулил месть.

...Кирич вернулся с бутылочкой, калачами и салом; выпили по махонькой; прошла; приняли вторую; Муравьев ощутил, как на лбу появился пот, в пояснице прошла боль, сердце сделалось легким, исчезло ощущение серости в глазах.

– Айда в кабак, - сказал Кирич.
– Скобляночка, Бизюк, а еще лучше жаркое по-извозчичьи да разварная картошечка! И-эх! Как это Бальмонт писал: "Увидим небо в бриллиантах!"

– Чехов это писал, - возразил Муравьев, прыгая на одной ноге, целясь второю в штанину, - и не брильянт, но алмаз.

В кабаке было еще пусто, пахло вчерашними щами: Муравьев жалостливо поглядел на Кирича:

– Владик, мне и так стыдно, у тебя на шее сижу, но коли б ты мне щец миску взял, по гроб жизни б помнил...

– Бизюк, я в тебе родство души чую, об чем ты?! Челаэк!

Половой подскочил козелком, обмахнул чистый стол полотенцем, пропел "чего изволите-с", бросился на кухню, принес щей, стакан с желтой сметаной и ломоть ржаного теплого хлеба.