Горение (полностью)
Шрифт:
– А шкалик?
– поинтересовался Кирич, цыкнувши больным зубом мудрости. Кто ж суточные щи - и без граненыша?
– Сей миг!
– Половой снова скаканул на кухню вернулся со штофом; любуясь тяжелым, с желтоватым отливом, хлебным вином, разлил по граненым стаканчикам.
– Ну, Бизюк, бывай, мил человек!
– сказал Кирич.
– Привязался я к тебе, как к родному, право слово!
– Спасибо тебе, Владик, - ответил Муравьев, не сводя сияющих глаз с лица своего нового друга.
– Погиб бы я без тебя, судьба меня к тебе пододвинула, погоди, отслужу и я.
– При слове "дружба", Бизюк, никогда "службу" не произноси, вчуже это. Ну, вот скажи мне, как ты думаешь, отчего я с тобою вожусь? Нет, ты скажи, не таясь, скажи! Почему?
– От твоей сердечной доброты, Владик, -
– Нет, - ответил Кирич.
– Не тудой! Вот не тудой, и все тут. Неужели ты думаешь, что я безглазый какой? Или бездумный? Неужели ты думаешь, что людишки окрест тебя такие маленькие, что смыслу в них нету? Ах, Бизюк, Бизюк, коли я парю по-над землею, оттого что нашел пристань для себя в копировальном деле, то ты - надо мною летаешь; когда ты молчишь - у тебя глаза говорят, когда говоришь - чую, не все открываешь мне, а знаешь во сто крат больше! Человека я в тебе увидел, вот кого! Думаешь, много человеков на земле живет? Сотня-две, от силы тысяча! Ты по улицам-то походи! Погляди в глаза! Стертые монеты, а не глаза! Пустоты! Высверк увидишь - на край света пойдешь за таким! Но!
– Кирич поднял палец, разлил еще по гране-нышам, выпил, расплескивающе чокнувшись со стаканчиком Муравьева.
– Но! Отбрось баб! Я за ними ходил. Приводили - или к венцу, на вечную каторгу, или в дом терпимости! Значит - их отбрось! Остаются старики и дети. Коли сердце у тебя есть, дети для тебя святы, чем дольше они пребудут детьми, тем мир добрей будет. Старики? Змеи. Они все последнего часа боятся, оттого к нам - завистливы, как поэты к собратьям. Значит, их тоже долой! Остаемся мы, мужчины средних лет. А сколько среди нас дуборыл, коим ничто, кроме граненыша, не потребно? Сколько? Нет, ты вот скажи мне честно, сколько таких? То-то и оно! По моему реестру, девяносто процентов! Так? Так! Остались мы, у кого в голове свой царь. Разберемся с нами, Бизюк, нет, не возражай, разберемся! Коли людишки нашего реестру вровень стоят, - значит, волки друг другу, подставь горло, перегрызут, хрящиками сплюнут! Так? Так! Кто ж остался? Мы остались, униженные и оскорбленные, кого схарчили близлежащие завистники! Так? Так! Но среди нас есть парии, а есть аристократы. Как обычно, парии выше, оттого что души их сильнее и мысли выспреннее, а потому удары судьбы жестоки до безобразности! Ты - изгой среди избранников, за тобою трагедия, но впереди тебя ждет, ба-альшое, Бизюк, очень ба-альшое! Вот отчего ты мне к сердцу близок, мил человек. Как каждый слабый, я ж мечту таю, что, сделамши добро обиженному, сам вознесусь! Так? Так!
Снова выпили; понесло - в свою очередь - Муравьева:
– Владик, тебе твоя доброта горем отольется, за щедрость души платят костром или петлею имени Петра Аркадьевича, отчего ты столь доверчив, Владик?! Ну, ладно, судьба послала тебе меня, а коли кто другой?! Ты говоришь, не глаза, а стертые монеты окрест нас! Верно, Владик! А почему так? Да потому, друг, что все на этом свете случайно: хорошие глаза не нам встречаются, но, наоборот, злодеям; их больше, этих добрых глаз, чем ты думаешь, просто мир устроен так, что неизвестные нам силы сводят одних людей и разводят других. Представь себе, что падающее яблоко увидел бы не Ньютон, а какой беглый казак? Или китаец? Ну и что? Был бы закон тяготения известен людям? Нет! Значит, кому-то было нужно, чтобы яблоня росла в Лондоне, чтоб там родился Исаак и чтоб у него была страсть к мыслям! Так и у нас с тобою! Ты говоришь, женщина зло, либо, мол, к венцу, либо в дурной дом продажной любви. Да нет же, Владик! Моя любимая все бросила во имя того, чтобы спасти меня, быть подле в трудные дни...
– Ну, и где ж она ныне?
– Не ее в том вина, но общества, - жарко выдохнул Муравьев.
– Общества, где человек подобен цветку под сапогом. Владик, наше общество бессовестно! А покаянная совесть людям не силу дает, но бессилие! Потому, мил человек, мы и мечемся из стороны в сторону, потому норовим себя же и упрятать - ценою искупления - то ли в острог, то ли в рудники! Именно больная совесть наша требует от каждого жертвы!
– Бизюк, - грустно улыбнулся Кирич, - мил человек, о чем ты? Жертва - это когда человек
– Ты - не смей так!
– воскликнул Муравьев обиженно.
– Что знаешь ты о людях истинной веры?! О тех, которые готовы взойти на свою голгофу без страха и колебания?!
Кирич приблизился к Муравьеву и, обдав его лицо сытным, жарким дыханием (Муравьев еще успел подумать: "Худой, а как дышит"), тихо, с отчаянием спросил:
– А что ты про них знаешь? Покажи хоть одного...
– И что ж тогда?
– А тогда...
– Кирич замахнулся было ответить, но осекся, махнул рукою, снова разлил по граненышам, выпил залпом.
– И что ж тогда?
– продолжал пытать Муравьев.
– Ты - не надо так, ты договаривай, иначе - не по дружбе выходит, Владик...
– Тогда б пусть банк взял да деньги кровавые обратил на больницы для несчастного люда!
Муравьев потер лицо ладонями, откинулся к стене, прошептал:
– Ты что ж, на террор зовешь, Владик?
– Не я. Ты, Бизюк. Не я про жертву "ха-ха-ха", не я про нее начал...
– Давай адрес, я - возьму!
– Бизюк, да ты - чего?
– испугался Кирич.
– Уж и пошутить нельзя!
– А - нельзя! Т а к - нельзя! Ты мою боль не шевели, она только поверху тлеет, а внутри жар, обожжет, волоса и брови выгорят, глаза лопнут!
Муравьев ощутил сладостную обиду, поднялся, пошел вон; Кирича, который побежал за ним следом, оттолкнул, погрозившись стукнуть, если не оставит добром; в каморке своей заперся, дверь не отворял, сколько друг его ни стучался.
Утром поднялся, не очень-то помня, как кончился вчерашний день, но по тому, как было тоскливо, понял, что давеча было худо.
Киричу обрадовался.
Тот был хмур и бледен, сказал:
– Ну, едем.
– Куда?
– На кудыкину гору.
Привез в лес; всю дорогу молчал; когда зашли в чашу, достал из кармана браунинг, протянул Муравьеву:
– Покажи, как ты готов на жертву!
– Это про что?
– Муравьев побелел лицом, попятился даже.
– А про то! Вчера клялся, что во имя жертвы искупляющей на все готов! И на то, чтоб банковские деньги в больничные койки обратить, а когда я сказал "ха-ха", обругал меня и унизил! Так вот и покажи: готов или нет? Банк брать не девку за титьку дернуть, тут рука нужна, не пальцы.
Муравьев взял браунинг и навскидку засадил все пять пуль в березу, что росла в двадцати шагах. Пуля в пулю, по шляпку, одно слово - стрелок! "Как важно думать впрок, даже о сущеих мелочах"
Николай Николаевич Кулябко, шеф киевской секретной службы, родственник Спиридовича по жене, был посвящен в д е л о, когда начальник личной охраны царя навестил его, чтобы проинформировать о предстоящем визите государя; это, понятно, была официальная версия его командировки в "матерь городов русских".
Истинная причина стала понятна Кулябко, когда Спиридович - во время лодочной прогулки - сказал:
– Милый Коля, дело, которое ты должен начать подготовкою, - уникально. Таких не было еще... Впрочем, кое-что любопытное было: Петр Иванович Рачковский с м о г помочь эсерам в устранении Плеве... Кто-то из охраны подтолкнул эсеров на устранение великого князя Сергея Александровича - тот забрал слишком большую силу в первопрестольной, вошел в зенит, слепило... Но премьера у нас еще не убирали, Коля... А если мы сможем убрать диктатора, замахнувшегося на державные права государя, тогда нас будет ждать такая жизнь, которая и не снилась тебе... Так что срочно подыщи человека, который устранит Столыпина... Продумай, кто это может сделать, где и как... Продумай также завершающий акт: тот человек должен сделать свое, а я - мое. Я обязан самолично этого человека пристрелить или же зарезать - обязательно на глазах государя.