Горение (полностью)
Шрифт:
– Да при чем тут все это... Какой хороший человек ушел, какой несчастный, талантливый, беззащитный человек, - глухо откликнулся Дзержинский.
– У вас папиросы есть?
Турчанинов протянул пачку "Лаферма", дождался, пока Дзержинский неумело раскрошил табак, зажег спичку, дал прикурить.
– Кто ведет дело? Попов?
– спросил Дзержинский, глубоко затягиваясь.
– Не считайте врагов дурнями. Дело ведет сыскная полиция.
– Кто именно?
– Имеете подходы?
– спросил Турчанинов.
Дзержинский - лицо по-прежнему желтое, в морщинах, не отошел от новости повторил
– Кто именно, Андрей Егорович?
– Ковалик, начальник сыскной.
– Что за человек?
– Знающий человек. Когда едет на фурмане по Воле, жулики издали шапки ломают, кланяются в пояс.
– С охранкою связан?
– А кто с нею не связан?
– усмехнулся Турчанинов.
– Впрочем, Ковалик, как и все сыскные, изнанку знает не по донесениям "подметок", а, что называется, лицом к лицу. Посему, можно предположить, охрану он не жалует.
– Возраст, связи, увлечения, пороки, достоинства, привязанности, происхождение?
– устало перечислил Дзержинский.
– Что о нем известно?
– Вам бы контршпионажем заниматься, Феликс Эдмундович... Странно литератор, на юридическом лекции не посещали, откуда в вас это?
– Обстоятельства гибели Стефании неизвестны?
– Только то, что написано в газете. В охране об этом говорят глухо, но...
– Что?
– Не знаю... Когда слишком глухо говорят, значит, есть к тому основания... А что касается Ковалика - право, я не готов к ответу. Но я пришел по иному поводу: не вздумайте ехать на съезд через западные границы: вас схватят. Не вздумайте просить о помощи контрабандистов: у охраны там полно агентуры, вас отдадут.
– Я никуда не поеду до тех пор, пока не рассчитаюсь с Поповым! Мы не простим Попову убийства Микульской. Он за это ответит.
– При чем здесь Попов? Не поддавайтесь чувствованиям, Феликс Эдмундович.
Дзержинский покачал головой:
– Это не чувствование. Это убежденность.
– Какой смысл Попову убивать Микульску, господь с вами?!
– Не будем спорить.
– Дзержинский поднялся с кресла резко.
Турчанинов подумал: "Хочет собраться, сейчас лицо закаменеет". Он помнил такие метаморфозы во время первого допроса, когда впервые увидел Дзержинского в арестантском халате, с руками, затекшими от кандалов. Лицо его тогда отражало все, что происходило в душе. Турчанинов подумал, что с такого-то рода свойством трудно жить в подполье. А подумав, сказал арестанту об этом. Дзержинский рассмеялся: "Неужели вы думаете, что мы намерены всю жизнь провести в подполье?! Вопрос свержения вашего режима - вопрос лет, а не столетий. Вы уже кончились, вас только инерция держит. Я ж для них, для товарищей, живу, не Для вас".
Турчанинов был прав: Дзержинский отошел к окну, постоял минуту, потом так же резко, как вставал, - обернулся: лицо было другим уже, рубленым, несмотря на врожденную мягкость черт.
– Кто выезжает вместе с Коваликом на место преступления?
– Не понимаю...
– Ковалик приезжает на происшествие не один?
– Конечно, не один. После того как в сыск поступает тревога от околоточного, отправляется старший сыщик, врач, делопроизводитель. Когда преступление относится к числу кошмарных, вызывают прокурора и
– Вы можете узнать фамилии всех людей, которые были вызваны на квартиру Микульской? Зто не поставит вас в затруднительное положение?
– Поскольку никто из н а ш и х к этому делу интереса не проявлял, видимо, вашу просьбу я смогу выполнить.
(Поскольку на самом-то деле охрана проявляла особое внимание к делу Микульской, но Турчанинов об этом не знал, его и н т е р е с был зафиксирован, доложен Попову - ротмистр Сушков п о д с у е т и л с я, ибо введение любого нового фигуранта в гибель актрисы было на руку ему, - и по указанию начальника охранки ротмистр Турчанинов был взят под контрольное филерское наблюдение. Случилось это уже после того, как Турчанинов позвонил по известному ему телефону и назвал фамилии прокурора Усова, фотографа Уланского, врача Лапова, принимавших участие в осмотре трупа Микульской и описании места происшествия.)
...О том, что сапожник Бах пропал, Уншлихт узнал через два дня после того, как тот отправился к Микульской. Сообщил об исчезновении Баха кройщик кожевенного производства пана Шераньского, которого звали Фра Дьяволо из-за того, что он был слеп на левый глаз и носил постоянно черную повязку.
– Ты его проводил до Маршалковской?
– спросил Уншлихт.
– Ты видел, как он встретился с женщиной?
– Видел. Своими глазами видел.
Уншлихт хмуро поправил:
– Глазом.
– Мой один двух ваших стоит, вон пенснёй-то зыркаете, а прочитать без стекла не можете, - беззлобно ответил Фра Дьяволо, привыкший к тому, что над ним подшучивали товарищи.
– А что дальше?
– Ничего. Она кабриолет остановила, пригласила Яна, они сели да и уехали.
– Тебя же просили сопроводить их до ее квартиры...
– Кто ж знал, что она кабриолет возьмет? Откуда у меня на фурмана деньги? Полтинник дерут, а я в день всего сорок три копейки выколачиваю.
– Она, женщина эта, нормально выглядела? Не запыхалась? Не бежала?
– Так она ж барского вида, чего ей пыхать? Шла как шла, в кринолинах, и туфельки на ней из шевро, фасона "лорю"... Бах у нас парень видный, грамотный, по-иностранному умеет, - может, заперлись и ни на какой вокзал не поехали.
– Ту барыню в кринолинах убили.
– Что?! Такую красавицу!!
– Возвращайся в Мокотов, смотри зорко - нет ли филеров. Найди Збышка, передай, что я буду ждать его в кондитерской "Лион" к девяти часам. Если он увидит у меня в правой руке журнал, пусть не подходит. Пусть тогда найдет возможность встретиться с Мечиславом или Якубом - надо передать Юзефу, что по всем линиям объявлена тревога.
– Якуб - это Ганецкий?
– Хорош конспиратор! Нет у нас фамилий, имена есть! Только имена, понятно?!
– Понятно. Прости.
– Мама простит, охранка - нет. Теперь так... Если поймешь, что с Мечиславом и Якубом нельзя увидеться из-за филеров, тогда отправляйся в газету "Дневник". Возьми объявление, спрашивай в редакции, где можно решить дело с рекламою, понятно? И после того, как пообвыкнешь - там много народа толчется, - зайди в комнату номер пять, спроси господина Варшавского и передай ему все, что я тебе говорил.