Горение (полностью)
Шрифт:
(Адольф Варшавский-Барский теперь жил по надежным документам, открыто выступал в левых газетах со статьями, разъяснявшими позицию социал-демократии, Дзержинский настаивал на том, чтобы Варшавский по возможности избегал контактов с подпольем: надо иметь надежную точку легальной опоры в городе, набитом после введения военного положения казаками, черносотенцами, филерами. Дзержинский как-то сказал: "Революция, которая не умеет защищаться, обречена на гибель". Именно он создал особую группу народной милиции, которая занималась наблюдением за охранкой, выявляла провокаторов, кучеров, развозивших по домам жандармов, филеров. В маленьких городах выявление провокаторов было несравнимо более легким делом. Листовки
Именно члены этой группы, проинформированные по каналам Мечислава Лежинского и Якуба Ганецкого, установили, что дом сапожника Баха находится под постоянным филерским наблюдением, что оттуда никого уже третий день не выпускают: ни старика отца, ни сестру Баха, ни племянника. Ясное дело засада.)
Мечислав Лежинский пришел к доктору Лапову на квартиру, представился, как и предложил Варшавский, репортером "Дневника", подарил "пани докторке" букетик мимоз и спросил позволения "пана доктора" задать ряд вопросов по поводу кошмарного преступления на улице Вспульной.
– Волка ноги кормят, - чарующе улыбнулся Лежинский, - если не обскачу коллег - меня обскачут. Дело столь ужасно, что завтра, убежден, все газеты сообщат о нем. Но никто, по моему разумению, не решился потревожить вас, все сидят верхом на пане Ковалике и ясновельможном прокуроре Усове.
Когда Дзержинский задумывал операцию, он рассчитывал на то, что Лапов молод и первый выезд на такое преступление не мог на него не повлиять, такого рода выезд считается у медиков п р е с т и ж н ы м, - следовательно, доктор находится под сильным впечатлением от увиденного, а поделиться ему не с кем в Варшаву перебрался совсем недавно. Судя по тем крохам информации, которые собрал Уншлихт, доктор Лапов родился в семье заводского мастера, с трудом выбился в люди. Уншлихт полагал, что это - главное звено, за которое должен ухватиться Мечислав Лежинский. Ганецкий и Варшавский считали, что основной упор надо сделать на сенсационность, надо с ы г р а т ь такой интерес, который зажжет и самого Лапова. Дзержинский, однако, не согласился ни с Уншлихтом, ни с Варшавским. "Механическое проецирование социального происхождения на мораль, - возражал он, - неправильно, порочно. Если следовать логике Уншлихта, тогда я не заслуживаю доверия - дворянин. Якуб Ганецкий тоже - из торговцев. В то же время провокатор "Яма" в Домброве самый что ни на есть пролетарий, сын рабочего. Механика не сопрягается с личностью, Юзеф, это опасный путь полагать, что происхождение определяет честность или бесчестие. Я не согласен и с Адольфом оттого, что он и Якуб делают ставку на сенсационность. А что, коли доктор Лапов скептик? Это у медиков распространено, они в нас поначалу потроха видят, потом уж все остальное. Я бы предложил обратиться к его профессионализму, к тому, какую роль нынешнее судопроизводство уделяет медицинской науке, а мы-то знаем, какую роль оно уделяет науке и что это за "наука" - кулак околоточного, пытки в камере, провокация. Думаю, если Мечислав сможет заинтересовать доктора умением с л у ш а т ь, если Мечислав предварительно повстречается с Николаем (он ведь посещает лекции на медицинском факультете), повертит с ним вопросы, тогда, быть может, Лапов начнет говорить".
– Я надеюсь, что пан доктор, - продолжал Мечислав, - согласится рассказать мне, что с точки зрения науки выделяется во всем этом кровавом деле, что поразило пана доктора более всего...
– Право, я не знаю, возможно ли мне беседовать с репортером прессы, я ведь раньше никогда не приглашался полицией в качестве эксперта...
– Я готов ничего не печатать до того, покуда это не будет признано целесообразным.
– Но вы покажете мне
– Конечно. Хотите процензурировать?
– усмехнулся Лежинский.
– Хочу, - согласился Лапов.
– Приучен.
– Между прочим, в Англии цензура запрещена с 1695 года, и нас на триста лет обскакали.
– И в медицине лет на сто, - поддержал Лапов.
– А что касается д е л а, то оно странно в высшей мере... Простите, не имею чести знать ваше имя...
– Сигизмунд Лосский, "Дневник", судебная хроника.
– Так вот, господин Лосский, странное это дело... Жертву обнаружили на земле, и поэтому сначала господин Ковалик предположил самоубийство. Я был вызван лишь после того, как тот же господин Ковалик увидел порезы на лице погибшей.
– Если женщина выбросилась из окна, порезы возможны...
– В том-то и дело, что оконное стекло было, видимо, разбито уже после того, как женщина оказалась на земле.
– Почему так?
– Видите ли, часть осколков, причем большая часть, осталась в комнате... А это странно, не правда ли? Ни на тех осколках, которые были на земле рядом с жертвой, ни на тех, что остались в комнате, не было следов крови. А порезы на жертве глубокие, весьма глубокие...
– А может, шел дождь?
Лапов усмехнулся:
– Дома? И потом, не было дождя, господин Ковалик запросил управу сразу же, как только я сказал ему об этом... Но это не все, пан...
– Лосский, - подсказал Мечислав. (Документ на имя Сигизмунда Лосского вполне крепок; репортер уехал в Швейцарию, к родным, там передал свой паспорт Юзефу - познакомился с Дзержинским в Берлине еще, влюбился, хотя от социал-демократии далек.)
– Так вот, пан Лосский, это еще не все... Жилец дома, где снимала квартиру госпожа Микульска, слышал, как отворялась ее дверь. И было это около двух часов ночи. Значит, она погибла в это время, так? Но царапины, обнаруженные на теле, были уже запекшимися, то есть не ночными, а вечерними.
– Неужели и такие мелочи заносятся в ваш протокол?
– Мелочи?! Помилуйте, пан...
– Лосский.
– Да, да, простите... Я недавно практикую здесь, поэтому испытываю трудности с польскими фамилиями, много шипящих, непривычно нам...
– Понятно, понятно...
– Так вот, это отнюдь не мелочь! Господин Ковалик сказал, что мое заключение, зафиксированное, понятное дело, в экспертизе, дает совершенно иное направление делу. Но и это не все. Я обнаружил следы насилия. Господин Ковалик спросил жильцов, но никто не слыхал криков. А по синякам на теле женщины, которые Ужасающи, нужно полагать, что она кричала, звала на помощь.
– Ей могли завязать рот...
– Господин Ковалик не обнаружил тряпки, шарфа, полотенца. Он перерыл весь дом, понимаете? А я не обнаружил ни одного следа от текстиля во рту несчастной.
Лежинский подался вперед - быстрая догадка родилась в нем:
– Доктор, а вы делали вскрытие?
– Пулевых или ножевых ранений не было, пан...
– Лосский, Лосский...
– Не было пулевых ранений, пан Лосский, нет смысла делать вскрытие.
– Наука позволяет вам установить, например, разрыв сердца?
– Конечно... А почему вы...
– Почему спросил? Допустите, что несчастная умерла от разрыва сердца, не выдержав мучений - не столько физических, сколько моральных... Я иду в размышлении от того, что вы мне рассказали... Разрыв сердца...
– С последующей имитацией убийства?
– Я не совсем понимаю, отчего все говорят про убийство? Ведь она выбросилась из окна. Значит, было самоубийство?
– Нет. Господин Ковалик полагает, что покойная, спасаясь от кого-то, выбросилась в окно, а это не самоубийство, это доведение до самоубийства, что рассматривается, по нашему своду законов, как убийство.