Горение (полностью)
Шрифт:
– Глеб Витальевич, вы про реформу - не надо, не нашего это ума дело. А вот толком расходовать наш рептильный фонд на газеты - этому еще нам учиться и учиться! Коли человеку пять лет повторять, что он свинья, - захрюкает! Ежели вдолбить ему, что счастлив он, что большего счастья нет на земле, чем то, которое ему отпущено, - поверит! Это, так сказать, одно направление удара. А второе, главное - прихлопнуть вовремя, с уликами, на деле, зная заранее: кого брать и где.
– Слово сказанное - не исчезает, - снова повторил Глазов.
– Исчезнет, коли на одно их - будет сто
– Кто нашим газетам верит, Владимир Иванович?
– Отсюда, снизу, - раздражаясь, а потому становясь более откровенным, ответил Шевяков, - конечно, мало чего можно сделать в общеимперском, так сказать, плане. А из Санкт-Петербурга - можно!
– Как туда попасть?
– При помощи д е л! Много вы дел за последние годы помните? Много открыли организаций? То одного берут, то другого, а организация социал-демократов существует! И будет существовать, доколе не о х в а т и м! Дай мы два-три громких дела - позовут в столицу, это уж мне поверьте, там есть кому поддержать! Но сначала нужны дела, построенные на новой идее! Ну, как согласны?
Глазов сунул деньги подполковника - купюры старые, трухлявые, как заигранные карты, - в карман:
– Расписку писать или слову поверите?
Шевяков дождался, пока Глазов застегнул пуговицу на френче, и ответил:
– Расписку вы мне на двести рублей выпишите, Глеб Витальевич, это деньги не из секретного фонда. Я их на "Мстителе" и "Графе" год экономил.
Подполковник рассчитал так: ежели Глазов пуговицу на кармане застегнул неудобно будет взрослому человеку, да еще из господского сословия, торговаться, как купчишке безродному. Тот, кто из мещан, обостренно чувствует барство, не любит его, хоть к нему сам стремится, понимая в глубине души, что никогда спокойной этой холености ему не достигнуть.
– Где ж вы собираетесь мою расписочку хранить? Дело заведете? "Мною заагентурен поручик охраны Глазов"? Во имя кого? Здесь чужим интересом пахнет, Владимир Иванович, - прищурливо закончил Глазов, но к карману все же не потянулся. 7
– Да, - говорил возница, посмеиваясь в прокуренные усы, - и вижу я, как вон за той корягою стоят трое: худые, аж щеки провальные, бородами к глазам пообросли, а таиться в лесу не могут. Дурень не поймет - беглые политики. Я что жа, я глазом не повел, будто и не зрел их, песню с пьянью затянул и лошадку кнутовищем погладил...
– А отчего решил, что политики?
– спросил Сладкопевцев.
– Может, грабители?
– И-и-и, барин, - рассмеялся возница, - рази грабитель станет за корягой таиться? Он - поперек тракту и в руке нож - куда денешься? Бери чего хошь, только детей сиротами не оставляй.
– Ну, запел ты песню, - продолжал Сладкопевцев, - а дальше что?
– Как чего? К становому, понятное дело. Так и так, говорю, они за корягою стоят.
– Так вон их здесь сколько, коряг-то?
– заметил Дзержинский.
– А мы все тутошние переходы знаем, барин, - ответил возница.
– Нам друг дружке не к чему размусыливать, какой коряг и где: я кнутовищем-то поведу, становой сразу бердача в охапь - и пожарил верхами. Глянь - ведут политиков через два часа.
Дзержинский и Сладкопевцев переглянулись.
– Еду я, значится, с моста, на берегу лежит баба, а у ней заместо ног хвост, как у быка длиннющий, а на кончике в жгут закрученный. Морда - на загляденье, и брови вразлет, тяжелые брови, глаза волокливые, с причудиною, руки полные такие, мякенькие. Ладно... Остановил я лошадку и говорю ей, что-де, мол, ползи ко мне, хлебушком накормлю, молока дам. У ей голос медовой, волоса длиннющие, она мне и отвечает: "Я ползти посуху не могу, ты ко мне подойди, на руки подымь и к себе в сено занеси, тогда я согласная"...
Возница зашелся мелким смехом, но вдруг словно б поперхнулся: лес внезапно кончился мелкой порубкою, и сразу же увиделось впереди село, а на тракте коленопреклоненно стояли мужики: впереди, упершись руками в пыльную, мягкую землю - староста, за ним - старики в белых длинных посконных рубахах. Чуть поодаль стояли бабы с детишками на руках: тихие все и з а ж а т ы е. Молодые мужики сидели на пеньках, курили и смотрели не на старосту - на бричку, в которой ехали Дзержинский со Сладкопевцевым.
– Гаврилыч, - крикнули вдруг изумленно из толпы, - то ж не пристав!
Староста вскинул голову, медленно поднялся, его шатнуло. Возница остановил лошадь. Староста подошел к беглецам и спросил, приблизив сивушное, дремучее лицо к морде лошади:
– Кто такие?
– Пшел!
– крикнул Сладкопевцев.
Староста сноровисто схватил коня за узду, сплюнул длинно и сказал, не оборачиваясь:
– Мужики, а ну сюдой!
В мгновение бричка оказалась окруженной тесной и душной, в пьяном перегаре, толпою.
– Документ покажьте, - сказал староста, обвиснув на конской морде. Покажьте документ, господа хорошие...
– Я сын купца Новожилова, болван!
– сказал Сладкопевцев.
– Я за мамонтовой костью еду! Пшел прочь!
– А может, ты беглый?
– спросил староста и еще больше обвис на конской морде.
– Может, политик? Покажь документ.
Дзержинский заметил, как Сладкопевцев потянулся к кнуту. Дзержинский прижал его руку к сену, больно прижал и негромко обратился к старосте:
– Сейчас я составлю письмо генерал-губернатору, моему другу Льву Никаноровичу, про то, как вы обижаете господина Новожилова. Мужики, вас в свидетели беру, каждый подпишется! Давайте бумагу, ваше высокоблагородие, обратился он к Сладкопевцеву, - и карандаш.
И, не обращая внимания на старосту, который снова лицом запьянел и морду лошади чуть отпустил, он начал быстро писать что-то, сам не понимая что; главное, казалось ему, писать надо быстро и чтоб строки были ровные.
Понимая, что останови он руку хоть на мгновение, и начатая игра может обернуться провалом, гибелью, Дзержинский продолжал стремительно водить карандашом по бумаге, ибо, открывшись и покорно отдав себя в руки пьяного старосты, он лишался возможности говорить правду не десяткам, а тысячам таким же, как эти, безграмотным, забитым, униженным, одурманенным вином людям.