Горение (полностью)
Шрифт:
Дзержинский отхлебнул чаю, подумал: "Надо сказать Мише о письме Кибальчича. Крабовский прикрывает свое ренегатство предсмертным криком человека, свершившего казнь своего врага. Будучи осужденным на смерть, достойно готовясь к ней, ни в чем не отступая от идей, которым народовольцы посвятили себя, Кибальчич предлагал перемирие сыну жертвы... Да, он верил в возможность договориться миром. Но сейчас эта иллюзия изжита. Как же можно примерять на себя одежду чужих времен и других религий? Впрочем, Крабовский просто-напросто ищет, как бы прикрыть свое падение. Ищет б о л ь ш о е, которым легче оправдать в собственных же глазах свое
– Крабовский дал прочесть мне письмо Кибальчича, - медленно сказал Дзержинский и снова отхлебнул чаю.
– Предсмертное? Царю?
– Ты читал?
– Мы распространяем его. Специально для боевиков - чтобы иллюзий не было.
– Жестоко это, Миша.
– А жизнь какова? Око - за око, иначе нельзя, Феликс, никак нельзя.
– Жестокостью на жестокость?
– Именно.
– Борьба против жестокости - да, но жестокость - нет. Мы разложим себя изнутри, если утвердим всепозволенность - даже в борьбе с царем. Наша борьба обязана быть моральной - иначе смысла нет бороться. 8
"ЗАПИСКА НАЧАЛЬНИКА ОТДЕЛЕНИЯ ПО ОХРАНЕНИЮ ПОРЯДКА И ОБЩЕСТВЕННОЙ БЕЗОПАСНОСТИ В Г. ВАРШАВЕ
No4223
г. Варшава
О ПРЕСТУПНОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ЧЛЕНОВ ПАРТИИ "СОЦИАЛ-ДЕМОКРАТЫ КОРОЛЕВСТВА ПОЛЬСКОГО И ЛИТВЫ".
ЕГО ПРЕВОСХОДИТЕЛЬСТВУ
ГОСПОДИНУ ДИРЕКТОРУ ДЕПАРТАМЕНТА ПОЛИЦИИ.
СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО
В дополнение агентурной записки моей за No1775, имею честь донести Вашему Превосходительству, что деятельность упомянутого в означенной записке "Варшавского комитета" социал-демократической партии Королевства Польского и Литвы продолжает расширяться, несмотря на неблагоприятные для партии обстоятельства.
12-го мая, в лесу около д. Древницы, собралось до 80-ти человек рабочих, принадлежащих к партиям социал-демократов и ППС (Польской социалистической партии), но так как погода тогда испортилась, то собравшиеся перешли в самую деревню, в избу какого-то крестьянина. Там довольно долго говорили речи неустановленные рабочие, убеждая членов социал-демократической партии, как сильно ослабленной арестами, присоединиться к ППС и принять ее программу. Предложение это вызвало горячие споры и долго обсуждалось. В. Матушевский ("Бомба") высказался в том смысле, что "Астроном" (имеется в виду скорее всего Ф. Дзержинский) наверняка выступит против "растворения".
Со своей стороны я склонен думать, что означенное слияние едва ли может произойти как вследствие большой разницы в программах названных двух партий, так и особенно по причине нерасположения социал-демократических рабочих к основным принципам ППС - террору и национализму.
Из копии постановления, препровожденного в Департамент Полиции при отношении Варшавского обер-полицмейстера от 13 апреля текущего года за No2299 по делу обнаружения подпольной типографии, Вашему Превосходительству известно, что в печатании преступных изданий помимо арестованных революционеров принимал участие какой-то рабочий по имени Мацей (или Мартын), оставшийся пока что невыясненным. Хотя и в настоящее время личность его не определена агентурою, но последней удалось напасть на след некоего Мацея Грыбаса, скрывающегося у каких-то своих знакомых на Праге, скорее всего у В. Матушевского.
Что
Позволю себе заметить, что было бы значительно легче работать, коли заграничная агентура в Париже, Цюрихе и Берлине предпринимала более активные шаги по освещению деятельности теоретика польской соц.-демократии Розалии Люксембург и близких к ней Тышки, Мархлевского и А. Барского, которые имели и, видимо, имеют постоянные контакты с Ф. Дзержинским, С. Трусевичем и В. Матушевским.
Подполковник А. Глобачев".
Лопухин посмеялся над ловкостью Глобачева - как он хитро уел железнодорожную полицию, переложив на нее ответственность за арест Дзержинского, согласился с его мнением по поводу заграничной агентуры и распорядился этого подполковника забрать из Варшавы в столицу.
...Дождь в Берлине был п ы л ь н ы й (до того мелок) и нудный; зарядил два дня назад, и казалось, не июнь на дворе, а поздняя осень, конец ноября.
Елена Гуровская, которую Роза Люксембург прозвала "Птахой" за легкость ее и живость, последние два дня ничего не ела, осунулась. К товарищам ходить было неловко - те сами жиля трудно, отказывали себе во всем, из скудных своих денег урезывая крохи для помощи социалистическим изданиям.
Польское землячество, коллеги по медицинскому факультету разъехались, и казалось ей, что она совсем одна в этом огромном сером городе, окружена глухими стенами в слезливых потеках дождя.
Уроки, которые она давала дочерям графа Пожецкого, закончились три недели назад: граф с семьей перебрался на Ривьеру.
Заветные сто рублей, собранные за долгую зиму, Елена берегла для Влодека Ноттена, который сидел в своем варшавском подвале и писал рассказы и стихи, цензура в печать не пропускала, а есть-то надо!
Все эти долгие летние дни молодая женщина посещала биржи труда, ходила по напечатанным в газетах адресам, где требовались домашние учителя, но ничего у нее не клеилось: то надобен был опытный химик со стажем, то обязывали показать диплом, которого у нее еще не было, то просили представить авторитетные рекомендации.
Именно тогда филеры, прикомандированные в качестве дворников к русскому посольству в Берлине, сообщили заведующему зарубежной агентурой Аркадию Михайловичу Гартингу о странном поведении "особы, близкой к кругам социал-демократии Королевства Польского и Литвы".
Гартинг, зная российскую бюрократическую машину, запрашивать полицию Санкт-Петербурга не стал: месяц пройдет письмо туда, месяц будут смотреть по картотекам, два месяца собирать сведения по Москве и Варшаве, где были самые мощные отделения охраны, а уж потом только отпишут ответ. Какой - предугадать невозможно.
Понимая, что, вероятнее всего, "особа", сломив сентиментальные чувства, обратится за помощью к "товарищам", Гартинг "задействовал" серьезную агентуру - Жуженко, Кондратьева, Житомирского, которые считались стартами "партийцами" и вели тесную дружбу с эсерами и социал-демократами.