Горение (полностью)
Шрифт:
– Вас как зовут?
– Казимеж.
– В чем обвиняют?
– Шьют нападение на склад с оружием.
– Улики есть?
– Нет. Выбивали.
– Если найдут хоть одного свидетеля - плохо будет. Держитесь, Казимеж, тут люди ловкие. Сидите первый раз?
– Да.
– Ловкие люди, - повторил Дзержинский.
– Ухо с ними держите востро.
– Теперь можно как угодно держать: наганы у нас, значит, и власть у нас будет.
– При чем здесь наган и власть?
– поморщился Дзержинский.
– Власть не наганом завоевывается.
–
– спросил Казимеж, вложив в это смысл усмешливый - улыбаться опасался, губа вспухла еще сильнее, покрылась коричневой, припеченной корочкой.
– Наганом власть следует защищать, наганом и винтовкой, но считать, что лишь оружие даст власть, - наивно. К революции общество идет сложной дорогой, а в подоплеке - разность экономических интересов, как ни крути. Ну, есть у вас наганы, ну а дальше? Власть, если потребуется, выдвинет на улицу орудия. Тогда что? Если солдат не дернет за шнур, если он понимает, что стреляет в братьев, - тогда победа, а коли - нет? Если он знает, что есть заговорщики, которые бомбы кидают? Тогда как? Зачем вам тогда наганы? В казаки-разбойники играть?
– Вы меня что, распропагандировать хотите? Обратить в лоно социал-демократии?
– Сами придете в наше лоно, - убежденно ответил Дзержинский.
– Сами, Казимеж.
Он ошибался: той же ночью Казимежа повесили во дворе тюрьмы; двое его подельцев не выдержали пыток, назвали имена, явки, пароли. Умер Казимеж гордо, пел "Червоный Штандар".
Дзержинский, слушая голос его, кусал пальцы, чтобы не так обжигающа была боль: Казимежу накануне исполнилось двадцать лет, почти столько, сколько было самому Дзержинскому, когда он первый раз попал в каземат.
"А. Э. Булгак.
Милая Альдона!
Когда мне становится грустно, я обращаюсь к тебе; твои слова, такие простые, искренние и сердечные, успокаивают мою грусть. Моя жизнь была бы слишком тяжелой, если бы не было столько сердец, меня любящих. А твое сердце тем более мне дорого, что оно меня сближает с детством, к которому обращается моя усталая мысль, и мое сердце ищет сердце, в котором нашелся бы отзвук и которое воскресило бы прошлое.
...Аскетизм, который выпал на мою долю, так мне чужд! Я хотел бы быть отцом, и в душу маленького существа влить все хорошее, что есть на свете, видеть, как под лучами моей любви к нему развился бы пышный цветок человеческой души. Иногда мечты мучают меня своими картинами, такими заманчивыми, живыми и ясными. Но, о чудо! Пути души человеческой толкнули меня на другую дорогу, по которой я и иду. Кто любит жизнь так сильно, как я, тот отдает ей свою жизнь...
Твой Феликс".
Тук-тук, здравствуй, друг!
– Это я, Юзеф.
– Здравствуй, "Смелый". Почему вчера не перестукивал?
– На допросах держат целый день.
– Что мотают?
– Собирают все о Дзержинском. Копают даже самую пустяшную малость. Ты не знаешь его?
– Не знаю.
"Что они задумали? Ищут путь к Розе? Хотят затащить сюда все Главное Правление?"
– Юзеф...
– Да.
– Ты слыхал - вчера ночью
– Да. Не спишь? Бессонница?
– Я все время чего-то жду.
– Ты днем жди. Ночью спать надо. И зарядку делай. Каждый день.
– Это что такое?
– Первый раз сидишь?
– Да.
– Зарядка - это гимнастические упражнения, чтобы тело было в состоянии постоянной готовности.
– Готовности? К чему?
– К бою, потому что...
Дзержинский резко отвалился от стены - лязгнул замок, заглянул Провоторов, шепнул:
– Держите!
Провоторов уронил "папироску" на пол, дверь быстро закрыл. В "папироске" сообщение с воли. Дзержинский увидел подпись "Эдвард" - самые важные новости, передает Комитет.
"Юзеф, работа идет. Варшава, Лодзь и Ченстохов снова бастуют. Рядовые ППС с нами. Национал-демократия сбесилась - они предлагают себя в услужение царю. Если сможешь - напиши, мы тут же напечатаем. Крепись. Мы верим - скоро ты выйдешь. За это говорят события во всей России. Эдвард".
Ночью Дзержинский набросал прокламацию.
Перед пересменкой вызвал надсмотрщика, проследил, чтобы Провоторов спрятал листок понадежнее. Цепь: революция - тюрьма - революция работала четко; сложная и страшная цепь, чреватая виселицей Провоторову и расстрелом всем тем, кто был связан с ним, даже косвенно.
"КОНТР-РЕВОЛЮЦИЯ И ПОЛЬСКАЯ "ЧЕРНАЯ СОТНЯ".
Рабочие! Царь нашел у нас усердных защитников. Вся буржуазная пресса изрыгает желчь на революцию, на забастовки и демонстрации. Во главе этой травли ныне стала польская "национал-демократия".
Что сказала эта партия в ответ на убийства, совершенные царским правительством 1-го Мая на улицах Варшавы и Лодзи? Когда рабочие почтили память погибших всеобщей забастовкой, национал-демократия выпустила воззвание, обливая революционеров грязью. Правительству, которое убивает рабочих, национал-демократия засвидетельствовала уважение, сообщив, что она действует в духе "реформы".
Что сказала национал-демократия, когда правительство убивало лодзинских рабочих? На известие об этих злодеяниях царя Варшава отвечала забастовкой и демонстрациями, а национал-демократия снова выпустила воззвание, но не для того, чтобы призвать рабочих к борьбе против преступного царизма, а чтобы снова накинуться на революционеров, "изменников, прохвостов и жидков".
Рабочие! В России полиция организует "черные сотни" из самых отпетых людей, прощелыг, пьяниц и воров, - лишь бы они били революционеров и евреев.
В России каждый честный рабочий, даже каждый честный капиталист глубоко презирает организаторов "черных сотен", этих грязных наймитов. Национал-демократы хотят заменить в этом отвратительном деле темных холопов царя.
Отвлекать внимание рабочих от борьбы за свободу, отуманивать рабочих царскими "реформами", направлять рабочих к борьбе против революционной социал-демократии, вызвать антиеврейский погром, вот к этим-то средствам и прибегает буржуазная контрреволюция с национал-демократией во главе.