Горение (полностью)

Семенов Юлиан Семенович

– Верно, - согласился Дзержинский, изучая тонкое, с ранней сединой на висках, лицо поручика.
– Хорошо мыслите.

– Я продолжу?
– спросил Турчанинов.

– Да, да, извольте, - ответил Дзержинский; он поймал себя на том, что глаза этого жандарма понравились ему - в них не было потуги на внутреннюю постоянную игру, которая обычно свойственна чинам из департамента.

– Я пришел в этот кабинет после нашего поражения под Мукденом, пришел с открытым сердцем, ибо видел на фронте измену, граничившую с идиотизмом, государственное предательство пополам с тупостью. Я пришел

сюда, считая, что смогу принести благо родине, пользуясь полицией, словно воротком, в достижении общегосударственных патриотических целей. Но увы, здесь никто не хочет заниматься охраной общества - в истинном понимании этих слов, потому что нельзя карать тех, кто объявляет войны, выносит приговоры, издает законы, инструмент власти не может восстать против власти же; часть не в состоянии подняться против целого.

– Мы поднимаемся.

– Вы - на других позициях, вы радикальны в той мере, какую я не приемлю. Вы хотите разрушить все, что создавалось веками, а мне, русскому интеллигенту, слишком дорога культура моей родины.

– Кто вам сказал, что мы собираемся разрушать культуру? Наоборот, мы хотим дать ее народу; ныне культура принадлежит тем, кто не очень-то ею интересуется - корешки подбирают в тон к обоям, или живопись, чтоб соответствовала интерьеру.

– Зачем же пугаете: "мы старый мир разрушим до основанья"?

– Основанье - это форма собственности. Культура здесь ни при чем. Разрушать культуру прошлого могут вандалы, мы же исповедуем интеллигентность, как проявление духа человеческого.

– Вы - допустим. Но ведь вас - мало. "Вас" - я имею в виду Дзержинских.

"Лихо он меня подвел к разговору, - спохватился Дзержинский, - ай да поручик!"

Турчанинов, видимо, понял собеседника - поморщился:

– Феликс Эдмундович, я вас не ловлю. А сведения о вас доставляет, в частности, - он понизил голос, чуть подавшись вперед, - Цадер, друг Пилсудского и Гемборека; как-никак вместе в тюрьме сидели. Это - аванс, Феликс Эдмундович, я вам государственную тайну открыл, меня за это должны упрятать в Шлиссельбург...

– Вы получили разрешение столоначальника на то, чтобы о т к р ы т ь? спросил Дзержинский.

– Странно мне слышать эдакое от вас, Феликс Эдмундович, - задумчиво ответил Турчанинов и повторил, вздохнув: - Странно. Кто из столоначальников даст такого рода разрешение? Кто рискнет? Кто осмелится разрешить мне открыть имя подметки?

– Чье имя?

– "Подметка" - так мы называем провокаторов. Цадер - "подметка".

– Кто еще?

– Среди социал-демократов, по моим неполным, естественно, данным, работает девять провокаторов. В ППС - около двух десятков.

– Фамилии помните?

– Клички знаю. Фамилии никому не известны, кроме тех, кто в е д е т.

– Сможете узнать?

– Позвольте ответить вопросом на вопрос - для чего?

– Чтобы открыть мне.

– Убеждены, что выйдете из тюрьмы?

– Убежден.

– А я - нет. Вам не дадут д о ж и т ь.

– Что предлагаете?

– Бежать надо, - убежденно ответил Турчанинов.
– С моими данными бежать. Тогда - и мне рисковать будет смысл. Иначе - меня погубите вместе с собою, а сие - невыгодно для вас, сугубо

невыгодно.

– Ответьте, пожалуйста, какой вам резон помогать нам?

– Резон прост - являясь в конечном счете вашим противником, я хочу помочь вам стать сильным тараном в борьбе за м о ю, а не в а ш у Россию.

– Значит, заключаем соглашение по тактическим соображениям?

– Именно.

– Жаль. Я бы с удовольствием заключил с вами договор по соображениям стратегическим - наивно пытаться сохранить то, что прогнило изнутри, лишено веры, общности интересов, лишено, если хотите, идеализма.

– Феликс Эдмундович, скажите, вы часто ощущаете страшное чувство одиночества?
– неожиданно спросил Турчанинов - словно ударил ногой в печень.

Дзержинский увидал перед собою иные глаза: зрачки сейчас расширились, словно Турчанинов принял понтопону, был в его страшноватых глазах тот интерес, который свойствен человеку, ставшему игрою судеб хирургом и зарезавшему первого своего больного на бело-кровавом операционном столе.

– А что вы называете "одиночеством"?

Турчанинов ответил потухшим голосом - ослаб от постоянного внутреннего напряжения:

– Одиночеством я называю о д и н о ч е с т в о.

Теперь Дзержинскому было важно продолжить разговор - что-то такое приоткрылось в поручике, что надо было рассмотреть, размять, исследовать со всех сторон и понять - до конца точно.

– Это тавтология, - задумчиво, после долгой, н а н о в о изучающей паузы, ответил Дзержинский.
– Одиночество, по-моему, другое. Одиночество - это если ты чувствуешь свою ненужность.

– И всё?

– В общем - да. Могу развить: одиночество проистекает от вспыхивающего в тебе недоверия к сущности бытия, - жизнь довольно часто радует нас нелепыми обманами: ждешь одного, получается совсем иное. Тогда перестаешь верить себе, своему мыслительному аппарату - "отчего дался в обман?". Здесь граница, водораздел, Рубикон; отсюда можно впасть в мистицизм, решить, что все за тебя отмечено, взвешено, решено и ты лишь пустая игрушка в руках таинственного рока. Тогда лучше не мыслить, а просто-напросто существовать, поддаться, плыть...

– Неужели и у вас такие мысли бывают, Феликс Эдмундович?

– Ничто человеческое не чуждо мне, Андрей Егорович, - ответил Дзержинский, чувствуя внутри тяжесть и обидную, тупую боль.

...Казимеж Гриневский встретил Дзержинского возгласом:

– Пришедших от смерти приветствуют побывавшие у нее в гостях!

– Настроение поправилось?

– Вполне. Спасибо вам. Соседи простучали в стеночку, что вы - Юзеф.

– А вы?

– Я Гриневский, пэпээс, лютый враг социал-демократов.

– Завтракал, лютый враг?

– Да. Вашу пайку к стене положил и два моих куска хлеба сверх - как гонорарий за медицинскую помощь; сам жевать не могу.

– Спасибо.

– Не били?

– Нет.

– Хотя да, вас, агитаторов, не лупят, это только нам достается.

– Я наспорился, браток, предостаточно. Спать хочу.

– Одеяло берите, я уже согрелся.

– Правду говорите?

– Истинную.

Дзержинский взял свое одеяло, лег на койку, укрылся до подбородка.