Горбун
Шрифт:
Пока я раздумывала, где у Иры может быть словарь, затрещал телефон. Звонил Ларс. Он спрашивал, не страшно ли мне, убеждал покрепче запирать двери и окна и сетовал на слабость и головокружение, из-за которых ему пришлось отпустить женщин одних, а самому остаться дома. Его тоже томило беспокойство.
— Уверена, что к завтрашнему дню у вас всё пройдёт, — утешала я его, — а Ира обещала мне быть очень осторожной. К тому же, с ней будет Нонна.
Я сомневалась, что Ира вытерпит общество подруги, но Ларсу об этом, конечно же, не сказала.
— Хорошо бы! — вздохнул Ларс. — Я подумывал, не приехать ли к вам, чтобы вам не было одиноко, но чувствую себя… на последнем… Как же
— Ничего, вечером заедет полицейский, привезёт всё, что он взял на экспертизу, так что мне скучно не будет.
Писателю было обо всём известно.
— Да, Ирина мне говорила об этом, — сказал он. — Вы будете его ждать?
— Конечно. Мне бы хотелось его подробно обо всём расспросить. Наверное, у него уже есть какие-нибудь догадки или подозрения.
— Как бы мне хотелось приехать! — продолжал вздыхать Ларс.
— Я вам расскажу о нашем разговоре, — пообещала я.
— Как вам понравилась моя повесть? — поинтересовался Ларс. — Вы её уже читаете?
До чего же эти писатели нетерпеливы!
— Я как раз ищу словарь, чтобы её прочитать. И почему Леонид не перевёл её сразу на русский?
На этом мы расстались, и я вновь принялась за поиски.
Словарь я нашла в стенке, а вот тетрадь бесследно исчезла. На столике в углу её не оказалось, не оказалось её на большом столе, на столике у телефона, в моей и Ириной комнате, словом, несмотря на то, что дом я обыскала очень тщательно, я её не нашла. Сразу же вспомнилось, какой недовольный вид был у переводчика, когда я упомянула о повести. Проклятый горбун! Наверное, он разозлился на меня за то, что я похвасталась его тетрадью перед Ларсом, и решил мне отомстить. Представляю, как он потешался, когда представлял мои усердные поиски. Интересно, что было бы, если бы я спросила у него, принесёт он тетрадь назад или нет? Вероятнее всего, он предложил бы мне меняться: он даст мне перевод повести Ларса, а я ему — свою повесть. Конечно, так и будет, недаром у него глаза разгорелись, когда я вынула содержимое сумки. Да-да, идея обмена возникла у него именно тогда, теперь я хорошо это понимала, но мою повесть он не получит никогда. Даже если бы в ней не действовал человек с его внешностью, я всё равно оберегала бы её от его глаз. И ещё я твёрдо решила, что о его тетради я вообще не буду упоминать, а если он заговорит о ней сам, буду давать неопределённые ответы, чтобы у него не было повода ни веселиться надо мной, ни добиваться моей повести. Если он поймёт, что я не обескуражена пропажей его тетради, то он же останется в дураках. Вот только для Ларса придётся что-нибудь выдумать, потому что объяснения будут выглядеть или глупо или мелочно.
Телефонный звонок заставил меня вздрогнуть.
— Жанна, у вас всё в порядке? — спросил Дружинин.
— Конечно, — вежливо сказала я.
— Ирина дома?
А вот её отъезд лучше всего было бы скрыть. Он сегодня туда уедет, но ведь остановится, наверное, не в одном с ней доме. А если и так, то её появление будет для него неожиданностью, и он не успеет что-либо предпринять.
— Ушла в магазин. Она вам нужна?
— Нет. Что вы делаете?
Какое ему до этого дело? Не могу же я признаться, что только что закончила поиски его тетради и размышляю о его подлом характере. Мало того, что он лжец, так он ещё и способен на такие шутки! Ничего, я ещё спрошу у него, умеет ли он ездить верхом, надо только выбрать подходящий момент. Но что же ему отвечать сейчас?
— Что я делаю? — переспросила я. — Если говорить откровенно, то разговариваю с вами.
— Когда вы говорите таким тоном, мне становится тревожно, — помолчав, сказал он.
—
Сама не знаю, почему я приплела сюда графин. Видно, я очень хотела подчеркнуть, что мои мысли очень далеки от литературы.
— Почему специально для Ирины? — не понял горбун.
Если уж я солгала, то приходилось идти до конца.
— Потому что это она придерживается теории, что надо пить сырую воду, а я предпочитаю её не пить.
У Иры, действительно, была такая теория, и она несколько раз в день наполняла стакан водой из-под крана, так что рядом с такими фактами моя первоначальная ложь о графине стала почти незаметна.
— Ну да, я читал о составе московской воды.
— Вот-вот, — обрадовалась я. — Так что пусть Ира пьёт свою воду, а я обойдусь другими напитками.
— Вы сегодня куда-нибудь собираетесь?
Мне, и правда, захотелось прогуляться.
— Да, наверное, уйду.
— Куда, если не секрет?
Ну и навязчивый же это был тип! Но выход я нашла очень быстро. Мне хотелось купить акварельные краски, так как те краски, что я покупала в Москве, оказывались никуда не годными, а мне, после того, как я нарисовала графические портреты Ханса и горбуна, захотелось вновь вернуться к этому благородному виду искусства.
— В магазин за красками. Если хотите, напишу ваш портрет акварелью.
Я сразу же пожалела о своих словах, потому что не хотела его обидеть. Я предложила это необдуманно, но от чистого сердца, и с удовольствием бы написала его портрет, так как до сих пор не могла забыть увлечение, с каким водила карандашом по бумаге, стараясь как можно точнее передать черты его лица. Но он-то этого не знал, и получилось, что я больно его уколола. Если бы речь шла о человеке с обычной внешностью, которому просто не понравился мой рисунок, я не стала бы жалеть о своих словах, но всё обстояло по-другому. Пусть нрав у горбуна гадкий, но внешность себе он переменить не мог, так что нельзя было напоминать ему о недостатках лица и фигуры. По мне, пусть у него будет хоть два горба, а лицо всё растерзано, лишь бы он был так же добр и приятен в общении, как казался вначале, но если вопрос о внешности для него крайне болезненный, мне не следовало растравлять его раны.
— Спасибо, — вежливо поблагодарил меня Дружинин, словно бы не заметив моей грубости.
— А как дела у вас, Леонид? — спросила я, приветливостью стараясь загладить свою вину перед ним.
— Оформляем документы. Петер ждёт меня в машине. Позже я вам перезвоню.
Неужели мне суждено постоянно терзаться из-за своих поступков? Почему я не могу быть доброй и милой девушкой? Почему Нонна может, а я не могу? Что толкает меня то говорить колкости, от которых мне самой становится тошно, то делать сомнительные комплименты? Я знаю, как тяжело жить среди бестактных людей, но сама тоже способна многим отравить существование. Несчастный горбун! И я же считаю его лжецом, злодеем, обвиняю во всякого рода кознях!
Чтобы уменьшить дикое нагромождение лжи, я разыскала на кухне прелестный красный графинчик, налила в него воды и залюбовалась бликами. Место для него я выбрала на маленьком столике в гостиной, причём постаралась так его развернуть, чтобы форма ручки дополняла благородные пропорции самого сосуда. А крышку мне почти не пришлось поправлять, потому что сдавленная с двух сторон шишечка сама установилась широкой частью к наблюдателям.
Утешенная результатами своих рук, я отыскала красный стаканчик и поставила его рядом с графином, перепробовав несколько вариантов, и остановилась на самом для меня приемлемом. После этого я взяла сумку и вышла.