Горбун
Шрифт:
— Я не знаю точно, кто убийца, — поразмыслив, ответил Дружинин. — У меня нет никаких доказательств, только одни подозрения, так что не просите меня назвать имя. Я могу ошибиться, а вы будете относиться к этой личности настороженно и не заметите подлинного преступника.
Он рассуждал здраво, но любопытство моё было слишком задето, чтобы удовлетвориться такими вот убеждениями.
— Это мужчина или женщина? — допытывалась я.
— Забудьте, что я сказал, — попросил горбун, покачав головой.
— А как это сделать?
— Принять к сведению мои убеждения и не думать об этом.
— Я надеялась, что вы открыли какой-то новый способ, — разочарованно протянула я, — а вы рассуждаете как Лёня у нас на работе.
— Если вам что-нибудь будет нужно, Жанна, звоните.
Я
— До свидания, Жанна, — попрощался он.
Посещение горбуна было на этот раз каким-то скучным и оставило по себе очень неприятный осадок. Я вообще не люблю, когда гости ведут себя не так, как обычно, но теперь мне было особенно тягостно от мысли, что я сама послужила причиной грустной перемены. Ира, Ларс и Нонна дали мне дельный совет отвадить этого человека от дома, но мне сразу же стало чего-то очень не хватать.
— Куда вы всё время спешите? — спросила я.
— Если бы я спешил всё время, то успел бы перевести несколько глав, — возразил Дружинин.
— А мне можно ещё полмесяца не думать о работе, — сообщила я с тайным удовольствием. — У вас бывает отпуск? Или вы сами себе его устраиваете?
— Я сам себе господин, — усмехнулся горбун.
Он имел твёрдое намерение уйти и уже направился к двери. Наверное, ему не так уж нужна была «ширма», если он не стал задерживаться, и Ларс не ошибся, когда услышал, что горбун, мягко говоря, очень невысокого мнения о моём интеллекте. Ну, а коли так, то и пусть чёртов Дромадёр поскорее убирается. Я его не зову, он сам ежедневно сюда таскается, а, по-моему, ничего нет хуже, чем приходить в гости и осуждать человека, который тебя тепло принимает и делает всё возможное, чтобы тебе было хорошо.
— До свидания, — коротко попрощалась я.
Мне даже не хотелось выходить в прихожую, чтобы его проводить, но я себя пересилила, иначе вышло бы совсем уж невежливо.
В дверях Дружинин оглянулся на меня, словно чего-то ждал, но я стояла с застывшей вежливой улыбкой и сама себе казалась каменным изваянием. Он так и ушёл, не услышав от меня ни единого доброго слова, и даже не зашёл попрощаться с тётей Кларой. А я показала закрывшейся двери язык, повернулась на каблуках и вернулась в комнату, снедаемая негодованием и тихой грустью.
Горбун явно собирался посидеть подольше, но вдруг переменил решение, а я так и не поняла, почему. Я бы не удивилась, если бы перед этим мы яростно спорили, старались переубедить друг друга, сердились, но ничего подобного не было: мы тихо разговаривали, а он убежал. Может, таким образом он решил избавиться от моих расспросов о преступнике? Или Ира права, и хитрый горбун, осознав, что ширму из меня сделать невозможно, решил не терять понапрасну времени?
Я взяла со стола оставленную Дружининым тетрадь, взвесила на руке и открыла. Мне, знающей лишь азы английского языка, трудно разбирать даже печатный текст, а передо мной лежала рукопись, и почерк был хоть и чёткий, но торопливый и мелкий. Я всматривалась в очертания букв и пыталась представить, какой характер должен быть у владельца этой тетради, но потерпела неудачу. Попытка с ходу разобрать текст тоже не удалась, так что я отложила задачу понять душу переводчика, а также содержание повести до вечера. Мне вдруг стало тошно находиться в этом доме и захотелось на волю. Я тихо проскользнула в свою комнату, взяла сумку, на всякий случай положила в неё свою начатую повесть и вышла в прихожую. Там я заметила на столике рядом с телефоном газеты, о которых говорила горбуну, и мне стало совсем тяжело. Я забыла о его обещании принести их, а он помнил. В рассеянности я просмотрела заголовки, осознала, что жизнь на родине планомерно ухудшается, так что ничего нового не происходит, бросила последний взгляд в зеркало, убедилась, что на мне красивый наряд и сегодня я выгляжу неплохо, но не почувствовала от этого никакой радости и выбралась из дома с тяжестью на сердце и стараясь не думать о том, что не предупредила старушку о своём уходе. Да и как я могла её предупредить, не зная датского языка?
На кого-то благотворно действует
Я медленно прогуливалась по дороге, углублённая в проблемы своих героев, и мало-помалу пришла к выводу, что чем больше отвратительных черт выявлялось у реального горбуна, тем более благородным мне хотелось представить вымышленного.
Дойдя до любимой скамейки, где несколько дней назад мы сидели с Дружининым, я уступила искушению и отдохнула на ней от душевных потрясений, усердно заполняя одну страницу за другой и слушая, как лёгкий ветерок шуршит молодой яркой листвой. Я не заботилась о слоге, повторениях, ошибках, решив, что позже перепишу всё заново, но мне необходимо было записать созданное и исправленной моей фантазией, чтобы ничего не забыть и потом лишь дополнять сюжет, который теперь стал намного интереснее и полнее, чем прежде.
Я увлеклась, но через час заставила себя встать и продолжила путь уже совсем в другом настроении. Мне было очень хорошо, так хорошо и радостно, как не было бы даже при самом крупном выигрыше в идиотской лотерее, о которой я прочла в оставленной горбуном газете и которая, как водится, должна была обогатить множество моих сограждан, причём каждый участник этой игры имел шанс выиграть аж до нескольких десятков миллионов рублей. Создатели очередного жульничества явно страдали гигантоманией, и автор статьи, которую я наспех прочитала, написал об этих махинаторах с приятной русскому сердцу прямотой и едким юмором. И всё же, окажись у меня несколько десятков миллионов, у меня не могло бы возникнуть такого приподнятого настроения как сейчас, после часа удивительно плодотворной работы. Мне даже стало стыдно за ощущение счастья на фоне горя, которым были охвачены близкие Мартина, общего беспокойства за Ларса, невидимых слёз отца убитой девушки. Всё, абсолютно всё отодвинулось от меня куда-то очень далеко, и я осталась наедине с природой и своими героями, из которых особо выделяла преображённого горбуна.
Дорога мне нравилась, но, когда потянулся ряд мелких магазинчиков, стало ещё интереснее. Я разглядывала витрины, но внутрь не заходила, исключение составила лишь лавочка, где я усмотрела собачку, стоявшую на задних лапках и явно что-то выпрашивавшую. Мало того, что она составила бы пару с уже пленившей моё сердце собачкой и по цвету, и по форме, и по материалу, но к тому же в её открытой пасти, висячих кончиках ушей и согнутых передних лапках было что-то очень трогательное. Короче, в мою сумку попала очередная собачка, кошелёк выпустил ещё одну бумажку, а мне оставалось утешать себя сознанием, что я русская, а русским свойственна беспечность, так что, если я не куплю кое-какие предметы для дома, исчезнувшие из наших магазинов, я не буду исключением из правила. Может, и было бы полезнее купить какие-нибудь тряпки, но зато бесполезные мелочи я покупаю с особым удовольствием, а это тоже что-то значит.
Вторым, и последним, магазинчиком, куда ноги принесли меня сами, был, естественно, книжный, и там я пробыла недолго, но с огромной пользой, потому что вышла оттуда совершенно оглушённая нежданно свалившимся счастьем, а в моих руках был роман Жюля Верна, о котором я мечтала с детских лет, потому что о нём очень занимательно рассказывала мама. Я давно искала этот роман, но ни в библиотеках, ни на чёрном рынке о нём никто не слышал. Теперь он был у меня в руках, изданный московским кооперативным издательством, этакая непритязательная книжка в мягкой обложке, таящая в себе много чудесного. Я не удивилась, что русские издания лежали в зарубежных магазинах, но не ожидала, что там окажется книга, выпущенная таким малым тиражом.