Горбун
Шрифт:
Мы повиновались, причём я впервые осознала, что горбун сидел достаточно далеко от Ларса, так что не мог подсыпать яд в процессе еды, зато я сидела через одного человека от писателя. Петер, занимавший позицию между нами, вроде бы, не мог быть заподозрен в страшном преступлении, а соседкой Ларса была его жена, которая, несмотря на измены мужа, слишком любила его, чтобы желать его смерти. Кроме того, я просто не могла представить, что Нонна способна отравить человека. Конечно, трезвому холодному уму Нонна показалась бы самой подозрительной из всех, за исключением,
Выдвинув новую версию, я почувствовала себя плохо и решила признаться в передвижении чашек, чтобы не брать грех на душу и переложить ответственность на того, кто избрал своей профессией отгадывание загадок.
— Господин Хансен, — обратилась я к душке-полицейскому.
До чего же он был хорош, когда обернулся ко мне! Да, истинно, это был мой любимый герой, сошедший со страниц моих повестей! А как обворожительна была улыбка, делающая его внешность ещё прекраснее и придающая ему неповторимое обаяние. Наверное, следователь и должен вести себя так, чтобы свидетели и потерпевшие чувствовали к нему доверие и охотно делились с ним своими сомнениями и наблюдениями, видя в нём друга, а не судью. Наверное, он понял бы и "метод Агаты Кристи", восприняв его как шутку, которая в данном случае может иметь неожиданные последствия, но рисковать я всё-таки не стала.
— Я хочу предупредить, что поправляла кое-какие предметы на столе и могла случайно передвинуть чашки.
— Вот как? Это интересно, — оживился Хансен. — Чашки были полные или пустые?
— Полные.
— Какие именно чашки вы передвигали?
— Я не помню. Я даже не утверждаю, что я их передвигала, но я могла случайно это сделать.
Я искренне сочувствовала полицейскому, которому придётся ломать голову над ещё одной проблемой, а именно: принимать ли во внимание возможное перемещение чашек или остановиться на предположении, что убить хотели именно Ларса. Тут уж не спасут от уныния даже моя броская кофта и вышитая юбка, которые, я не могу этого не отметить, не оставили Хансена равнодушным.
— Кто ещё притрагивался к чему-нибудь на столе? — сначала угасшим, но к концу предложения вновь окрепшим голосом спросил полицейский.
Ответом послужили неуверенно-недоумевающие взгляды и лёгкое пожатие плеч.
Я переживала за Душку, поэтому насмешливый взгляд, брошенный на меня горбуном, вызвал в моей душе целую бурю. Конечно, каждому ясно, что преступник не будет признаваться, что подходил к столу и что-то трогал, но ведь надо учесть, что Хансен не так уж свободно владеет русским языком и может совершить ошибку, не совсем правильно подобрав слова.
— Кто мог подойти к столу? — вновь спросил Душка, и я возликовала, потому что это была уже правильная постановка вопроса.
— Каждый, — ответил горбун. — Я подходил с Жанной.
— Вы видели, какие предметы она переставила? — с надеждой поинтересовался полицейский.
Было бы наивностью ждать от горбуна признания, но Хансен этого не знал.
—
— Значит, вы не заметили, какие предметы были передвинуты, — повторил Хансен. — Значит, вы не следили за девушкой и не знаете, что она делала или могла сделать.
У меня чуть рот не открылся от неожиданности. А этот наглый горбун говорил, что Хансен не считает меня подозреваемой! Даже здесь он готов солгать.
— Знаю, — как ни в чём ни бывало возразил горбун. — Она дотрагивалась до… этого молочника. Кажется, ей пришлось переставить эти две чашки… и эту, а сахарницу поставить, если не ошибаюсь, здесь.
Горбун не только не покраснел от явной лжи, но даже, по-моему, и глазом не успел моргнуть, как уже переставил местами мою чашку и чашку Ларса, а также чашки Иры и Нонны, а также ещё какие-то предметы. Потом он в нерешительности замер и сообщил, что, может быть, и ошибается. По-моему, в душе все согласились, что он ошибается, потому что такое грандиозное количество предметов передвинуть случайно было невозможно.
Если он хотел выгородить меня, то я ему очень благодарна, но мне всё-таки показалось, что его целью было перепутать все чашки на столе, чтобы у бедняги Хансена голова совсем пошла кругом. Лично я запуталась и уже не была уверена, какая чашка кому принадлежала.
Полицейский подумал, прикинул что-то в уме и спокойно и неторопливо вернул все предметы на прежние места.
— Ситуация разъясняется, — кивнул Хансен. — А вы, Жанна, не заметили, дотрагивался ли господин Дружинин до предметов на столе?
Я не следила за горбуном, хоть он и стоял рядом, потому что больше была занята мыслями о Нонне, я даже не заметила, как он ушёл из гостиной, но мне было совестно в этом признаваться после того, как он пытался отвести от меня подозрения.
— Нет, не дотрагивался, — ответила я, ругая себя за малодушие, тем более, что навязчивые тёмные глаза выжидательно смотрели на меня.
— Больше вы не подходили к столу? — поинтересовался Хансен.
— Нет, мы разговаривали довольно далеко от этого места.
— А кто накрывал на стол?
— Я, — сказала бледная и грустная Нонна, — мой муж, тётя Клара и Ирина.
Хозяйку Нонна могла бы поставить на первое место, хотя бы ради приличия, но, как видно, она не могла себя пересилить.
— Кто варил кофе?
— Я, — вновь отозвалась Нонна. — Тётя Клара его разлила по чашкам, а мой муж отнёс их в гостиную.
Полицейский раздумывал.
— Пока всё ясно, — заявил он, наконец.
Не знаю, что он имел в виду, но, по-моему, яснее наше положение не стало.
— Попрошу всех пройти в другую комнату, а сюда я буду вызывать вас по очереди, — распорядился Хансен.
Долго я ждала этих слов и всё-таки дождалась. Почти во всех прочитанных мной детективах свидетели вызываются по одному и дают показания. Хансен почему-то только сейчас додумался до такой простой вещи.