Горбун

Кузнецова Вероника Николаевна

— Я вам привезу, — пообещал горбун. — Скажите только, какие.

Я назвала две газеты, которые любила и выписывала, и он кивнул.

— Проще ничего не бывает, потому что я их постоянно читаю.

Что ни говорите, но очень многое в наших вкусах и взглядах совпадало. Или он только прикидывался, что совпадало? Мне приходилось быть теперь очень осторожной в своих оценках.

— Всё-таки вы не ответили, что вы читаете, — вновь заговорил горбун.

— А! Вновь завели излюбленный разговор? — спросил Ларс, появляясь ненадолго, чтобы взять забытую чашку. — Можно подумать, что с Жанной можно разговаривать на единственную тему.

Горбун был мне отвратителен, но и Ларс, услышавший его высказывание обо мне и ставший, следовательно,

свидетелем моего позора, не вызывал у меня восторга.

— Нет, со мной можно говорить ещё о собаках и конструкции оригинальной плитки мощностью в двести Ватт, — заверила я, опасаясь, что Ларс разделяет мнение горбуна о моей персоне.

— О собаках лучше говорить с моим дядей, а я предпочитаю близкие мне темы, — возразил горбун. — Вы не хотите мне сказать, что вы читаете?

— Сказку "Синяя борода", — сухо ответила я.

Сама не знаю, почему я назвала именно эту сказку.

— Вам нравится это чтение? — удивился Ларс.

Даже если бы оно мне не нравилось, теперь мне бы пришлось ответить, что я от него без ума.

— Почему бы и нет? — спросила я. — Синяя Борода — очень приятный человек, вежливый и обходительный.

Горбун ничего не ответил, но видно было, что всерьёз он мои слова не воспринимает и предоставляет мне изливать плохое настроение в любой доступной мне форме. Зато Ларс принял моё заявление за чистую монету и был поражён.

— Вы, наверное, шутите, Жанна? Разве этот персонаж наделён такими качествами?

— А как же! — подзадоривала я непонятно почему разволновавшегося писателя. — Именно он, и никто другой, наделён всеми человеческими совершенствами, а чтобы не делать из него хрестоматийного положительного героя, ему привили маленький недостаток — удовольствие убивать своих жён.

Ларс внезапно побледнел и поднёс руку ко лбу, но я сделала вид, что этого не заметила, потому что у меня тоже иногда возникает резкая боль, но только в затылке при неудачном повороте головы, и мне очень не нравится, когда окружающие это замечают. Говоря по правде, раньше меня беспокоили эти непонятные боли, но я приписала их чему-нибудь типа остеохондроза и успокоилась, а теперь, когда, благодаря прессе, каждому иностранцу (хорошо, что не каждому русскому) известно, что все советские чем-то больны и эти болезни сразу же выявляются зарубежными врачами, едва бывшие советские покидают свою страну, я совсем возрадовалась и решила: если хочешь жить долго, то надо оставаться на родине и не показываться зарубежным врачам, потому что я знаю бесчисленное множество людей, выполнявших эти несложные правила и доживавших до глубокой старости.

Однако, вернёмся к нашим баранам. Горбун резко вскинул голову и уставился на меня. Я понимала, что говорю чепуху, но раз уж начала превозносить мнимые достоинства Синей Бороды, то не могла остановиться. Вообще-то, в моих словах был определённый смысл, но его мог понять лишь тот, кто читал одну мою повесть, которую лично я считала не лишённой интереса. Там это странное рассуждение звучит, на мой взгляд, весьма к месту, но, вырвав его из текста и пересказав своими словами, я отняла у него всякий смысл и выставила себя перед горбуном ещё большей дурой, чем была на самом деле. Но нельзя ведь объяснить ему, что я цитирую саму себя. Я представила, как это могло бы выглядеть и какое представление о моих творениях создастся у горбуна, если он познакомится с ними по этому образчику хромого юмора. И мне заранее стало стыдно, а потому я с особенной чёткостью докончила своё гениальное высказывание.

— У каждого свои недостатки.

То, что Дружинин смотрел на меня непонимающим, словно заворожённым взглядом, это понятно, но Ларсу можно было бы проявить большую догадливость и сделать вид, что удивляться нечему, ведь среди прочих творений я когда-то отдавала на его суд и то, откуда я взяла цитату. Понятно, что он не мог помнить всю мою и, льщу себя мыслью, не только мою галиматью, которую

ему пришлось прочитать, но, владея моим секретом, он мог бы быть подогадливее и, как следствие, снисходительнее ко мне. У меня даже зародилось подозрение, что Ларс рассказал о моих неудачных опытах Дружинину, поэтому горбун так навязчиво пристаёт ко мне с просьбами дать ему почитать что-нибудь из моих повестей. Я попыталась припомнить в подробностях, не горбун ли навёл меня на признание в том, что я пишу для себя, но, как всегда в таких случаях, не смогла придти к определённому выводу. Если бы я не узнала о компрометирующих этого человека фактах, не говоря уже о подозрении в убийстве, то мне было бы легче быть объективной, но сейчас я была ослеплена собственными эмоциями и особенно переживала из-за признания горбуном моей глупости. Только очень умный и хитрый человек типа Глумова может запросто сказать в нужный момент, что глуп, ума недостаточно и в этом нет ничего удивительного, и он не скрывает этого, потому что скрыть невозможно, а дожидаться, когда другие скажут, не хочется. Надо лелеять далеко идущие планы, чтобы говорить такие вещи. Кроме того, одно дело, когда сам про себя говоришь нехорошо, а совсем другое — когда плохо про тебя говорят другие.

— Любопытно, Жанна, вы сами до такого додумались или обходитесь чужими цитатами? — осведомился горбун безразличным тоном, но глаза его продолжали сверлить меня с обидным интересом.

— Кто же ещё может до такого додуматься? — спросила я в свою очередь, причём далеко не безразличным, а, скажем, довольно вызывающим тоном.

— Некоторые и не до такого додумывались, — объявил Ларс, причём непонятно было, имел ли он в виду себя, горбуна или кого-то ещё.

— Обязательно включите это в свою повесть, — посоветовал горбун, с барственным видом откидываясь на спинку дивана. — Писатели всегда используют такие блестящие определения.

— Спасибо, учту ваше мнение, — вежливо поблагодарила я, понимая, что за этим советом скрывается издёвка.

Дружинин стал мне противен до невыносимости. Даже если он гениальный переводчик, писатель и критик (в чём, не имея доказательств, можно было позволить себе усомниться), некрасиво постоянно намекать на глупость или бездарность человека, который пишет для себя, не рассчитывая издавать свои произведения. На работе я разрабатываю любые конструкции, которые мне поручают, и, до сих пор никто ещё не был в претензии. Едва я подумала про это, мне сразу же захотелось постучать по дереву, потому что судьба вообще капризна, а судьба конструктора — вдвойне, поэтому, чтобы не сглазить, лучше подстраховаться дедовскими методами. Конечно, стучать я не стала и через плечо не плюнула (к тому же я постоянно забываю, через какое плечо нужно плевать, сколько раз и, главное, на кого), тем более что реакция на эти действия всех находящихся в комнате была бы впечатляющей.

Второстепенные мысли не отвлекали меня от раздражения против горбуна. И зачем этот тип донимает меня моим творчеством? Каждый волен иметь своё хобби. Почему бы мне не заниматься для развлечения чем-нибудь безобидным? Вот если бы горбун для тренировки мозгов придумывал какие-нибудь конструкции, то я бы не стала его критиковать, даже если его изобретения до отвращения примитивны. Жаль только, что он не увлекается изобретательством, и я не могу проявить своё великодушие.

— Наверное, уже включили, — не отставал от меня мой мучитель.

— Если вам так хочется, я придумаю побольше подобных… как бы это выразить?.. включу в какой-нибудь рассказ и подарю вам, — предложила я.

Дружинин долго не сводил с меня пристального взгляда, а потом кивнул.

— Договорились, — сказал он и погрузился в молчание.

Я занялась игрой с Мартой, Ларс ушёл на кухню, а вернувшаяся в комнату старушка приняла участие в разговоре Петера и Ханса. Все были настолько сдержаны в своём горе, что посторонний человек мог бы не заметить, что этот дом дважды посетила смерть.