Горбун
Шрифт:
— Нет, этого я не подозревал, — покачал головой Ларс.
У меня тоже эта мысль не возникала, хотя, как я теперь понимала, она должна была возникнуть непременно. Почему-то при чтении детективов любое исчезновение воспринимается как убийство, но в жизни подозрение о смерти кого-то из знакомых сначала отторгается разумом и, лишь когда становится единственно возможным, разум медленно, неохотно уступает неизбежному. Не знаю, может быть, у кого-то всё происходит по-другому, но я пишу о себе и передаю собственные ощущения. Только теперь я понимала, что если Мартин исчез сразу после убийства девушки,
— Не могу понять, кому он мог помешать, — признался Ларс.
Для писателя он оказался туповат.
— Убийце той девушки, — сказала я. — Он ночевал на дорожке, по которой ходят редко. Убийца его не заметил, но зато Мартин видел убийцу, хотел его остановить или как-нибудь выдал своё присутствие. У преступника не было выбора, и он убил свидетеля.
Горбун подошёл к окну и встал изуродованной спиной к нам, чего он обычно избегал.
— Не могу поверить, что Мартина нет в живых, — шептал Ларс. — Мы дружили с детства…
Он закрыл лицо руками, погрузившись в воспоминания и горькие раздумья, а я почувствовала себя лишней. Этих двух людей связывала с Мартином многолетняя дружба, а Ира была его женой, я же видела его всего два раза и оказалась невольной виновницей его смерти. Почему я не разбудила его утром или не подождала, пока он проснётся сам? Я думала лишь о своём покое. Мне не хотелось с ним объясняться, вот я и ушла пораньше из дома…
Моё самоистязание было натянутым, и я это прекрасно понимала, но чувство вины не проходило. Может, и горбун думает так же, ведь людям свойственно возлагать на кого-то вину за происшедшее. С Ларсом мне было легче, потому что он страдал открыто, а Дружинин пытался скрыть своё горе и не давал повода даже открыто посочувствовать ему.
— Мы найдём убийцу, Ларс, — тихо сказала я, надеясь, что это хоть немного утешит его.
Горбун резко обернулся и окинул нас очень странным взглядом. Я сразу почувствовала всю двусмысленность моего положения. Я не знала Мартина с хорошей стороны, как они, не была способна полностью разделить их горе, поэтому не могла вписаться в эту среду горюющих друзей и была среди них лишней. Не надо думать, что смерть человека оставляет меня равнодушной. Нет, мне было очень жаль Мартина, но я не могла его жалеть, как жалела бы собственного друга.
Ларс что-то сказал по-датски, вероятно, напомнил, что больше мы никогда не увидим Мартина, так как Ира зарыдала и по-русски согласилась, что никогда.
Горбун молча вышел и, судя по звуку шагов, удалился на кухню. Если уж он не сказал никому ни слова и никак не объяснил свой уход, значит, он не мог говорить, а помешать говорить ему при данных обстоятельствах могли только слёзы. Он был слишком сдержан для того, чтобы проявить такую слабость на людях, но предаваться горю в одиночестве, когда некому тебя отвлечь, мучительно, я это знаю по собственному опыту. Однако ничего нельзя было сделать и приходилось мириться с тем, что на кухне плачет человек.
Мы продолжали сидеть молча, и тишина нарушалась только всхлипываниями Иры и вздохами Ларса. Я изнемогала от одиночества среди этих людей. Мне
— Кажется, полиция, — объявила я, услышав тихий шорох шин. — Пойду, встречу их.
Стыдно, но я испытала даже радость от возможности покинуть пропитанную горем комнату.
Проходя по прихожей, я заглянула на кухню и обнаружила, что Дружинин сидит за столом спиной ко мне, закрыв лицо руками. По-видимому, он не слышал, что к дому подъехали машины, и полностью ушёл в себя. Я не люблю проявлять чувства на людях, а потому мне всегда неловко видеть, когда застают врасплох поддавшегося своим переживаниям человека. Особенно мучительно было представить, каким жалким должен был выглядеть не успевший приготовиться к встрече горбун перед красивым, подтянутым, всегда бодрым Хансеном.
— Леонид, — негромко позвала я, подходя. — Приехала полиция.
Горбун промолчал. При сильных переживаниях человек иногда настолько не замечает окружающего, что докричаться до него бывает трудно.
— Леонид! — позвала я настойчивее и легонько коснулась его плеча.
Моя рука тут же оказалась зажатой в его руке, что выглядело как трогательный ответ на моё сочувствие, но всё-таки я осознавала всю глупость своего положения, потому что стояла за его спиной, неподвижная, как соляной столб, в то время как он глядел прямо перед собой и сжимал мою руку. Наверное, я начисто лишена сентиментальности, потому что никогда не могла понять, какое удовольствие может доставить ощущение чужой руки в своей ладони. Мне казалось, что горбун даже не замечал моего присутствия, что с таким же успехом к нему мог подойти совершенно незнакомый человек, однако, если моя рука приносит ему утешение, я готова была на несколько секунд предоставить её в его владение, тем более, что она покоилась на его плече и вытягивать её, неудобно перегибаясь через него, мне было ненужно.
— Спасибо, Жанна, — тихо поблагодарил меня горбун неизвестно за что. — Я сейчас приду.
Наконец-то я обрела свободу и воспользовалась ею, тихо выскользнув из кухни.
Какие только мысли не возникают, когда тебя выбьет из колеи чей-то взгляд, слово или, как сейчас, жест. Моей первой мыслью было посмотреть на себя в зеркало, что я и успела наспех сделать перед появлением полицейских.
— До чего же вы тщеславны, Жанна! — произнёс вышедший вслед за мной горбун, не то с укором, не то с удовольствием, но, во всяком случае, было ясно, что он успел придти в себя.
— Если лишить меня тщеславия, то что же останется? — спросила я, стараясь хотя бы этой шуткой ободрить его и окончательно возвратить ему прежнюю невозмутимость.
Я как-то мало задумывалась в этот короткий промежуток времени над тайнами его характера и относилась к нему с робкой жалостью и осторожным сочувствием.
— Может, тогда проявится нежная женская душа? — предположил он, улыбаясь.
Если уж он умудрился обнаружить нежную душу у меня, то приходилось опасаться за здоровье его собственной души. Впрочем, скорее всего это была шутка, своей вымученностью соответствовавшая нынешним печальным обстоятельствам.