Горбун
Шрифт:
Люди очень бессовестны и не понимают, что человек подвержен слабостям и может не сдержать эмоций. Их естественная реакция — засмеяться, пусть и с долей сочувствия, а не войти в положение того, по ком жестоко бьет каждое колебание в экономике. И почему она колеблется только в одну сторону? Ведь это уже не колебательное движение, а поступательное. Хорошо, что я быстро совладала с нервами и отвлеклась от грядущей безотрадной перспективы очередного снижения жизненного уровня, а то было бы стыдно демонстрировать русского человека, не умеющего
— Говорят, что человек, покидающий Россию на несколько лет, потом не может освоиться с нашей жизнью, — спокойно сказала я, улыбаясь. — Я боюсь, что мне тоже будет нелегко привыкнуть к произошедшим переменам.
— Ну, я не сомневаюсь, что вы освоитесь очень быстро, — заметил горбун. — По-моему, вы уже освоились с предстоящим.
Хорошо, если так, но мне всё-таки было стыдно, что я распустилась и дала волю бессильной ярости. Вообще-то наш народ ведёт себя очень мудро и принимает неизбежное зло со спокойным достоинством. Жаль, что представитель этого народа погорячился и не смог дать наглядный пример.
— Дай, Бог, спокойно принять то, что изменить мы не в силах, — сказала я, и от мудрости этих высказанных кем-то слов мне стало очень легко.
Горбун с любопытством разглядывал меня.
— Вы всегда так рассуждаете? — спросил он.
— Не всегда, но стараюсь по-возможности скорее приходить к этому выводу.
— Я вам завидую, — произнёс он.
Хорошо ему было завидовать, безбедно существуя в мире изобилия, а пожил бы в наших условиях, так быстро бы научился прибегать к утешительным доводам, как единственному средству сохранить разум. Однако, приятно сознавать, что ты владеешь чем-то, что может вызвать зависть, тем более, что это что-то — философский взгляд на жизнь. Если вдуматься, то Дружинину тоже не мешало бы освоить этот приём обретения спокойствия, чтобы не страдать из-за своего уродства и не допускать к сердцу озлобление на весь мир. Тогда Ларсу не пришлось бы предупреждать меня, чтобы я остерегалась горбуна.
Почему, раз вбив себе в голову, что запах, который меня преследует, исходит от мёртвой собаки или чего-то в этом роде, я уж не могу прогнать эту мысль? Я сидела в кресле, незаметно принюхиваясь, и ждала, когда уйдут гости, чтобы приняться за поиски. Мне нужно было, чтобы они ушли засветло и мои мрачные розыски благодаря свету луны не стали зловещими, потому что такого рода романтику я люблю только в книгах.
— Жанна, у вас сейчас очень сосредоточенный вид, — заметил Ларс. — Держу пари, что вы думаете о собаке.
— Довольно! — резко оборвала его Ира. — Я не желаю о ней слышать!
— Что поделаешь, если у меня навязчивые идеи, — возразила я. — Чувствую, что тут собака не зарыта, и всё тут.
Горбун только взглянул на меня, однако в его глазах промелькнула такая мука и даже обречённость, что я растерялась.
Я ещё немного посидела в кресле, пытаясь перебороть себя, но всё-таки встала.
— Не могу я так! —
Ира фыркнула и поспешила пересесть в моё кресло.
— Только, пожалуйста, ищи подольше, — откровенно попросила она.
Я предвидела, что она не встанет независимо от того, скоро я вернусь или не скоро, поэтому не стала прислушиваться к её просьбе, а молча пошла навстречу ветру.
— Ты ничего не выбрасывала в помойку? — запоздало задала я естественный вопрос, который должен был у меня возникнуть прежде всего.
— Не в помойку, а в компостную яму, — поправила меня Ира, которая считала себя опытным садоводом, хотя до сих пор ничем не доказала этого звания. — Ничего не выбрасывала. Даже сорняки. Ты ведь ещё не выполнила обещания помочь мне привести участок в порядок.
Проблема с запахом не стояла бы передо мной, если бы в домах не было канализации и на участках стояли непритязательного вида кабинки. В таком случае я ни за что не ринулась бы на поиски и не стала привлекать всеобщее внимание к слабому запаху, неважно, с какого участка он доносился бы. Но кабинок нигде в округе не существовало, в яму бросали только выполонную траву, так что воздух должен быть безупречно свеж.
— Стойте, Жанна! — хрипло окликнул меня горбун, хватая за руку. — Не ходите туда!
Хватка у него была железная.
— Пустите меня, мне больно, — попросила я.
Больно мне не было, но было неприятно чувствовать себя, словно в оковах.
— Извините, — смутился Дружинин, неохотно отпуская мою руку.
— Что случилось? — осведомился Ларс, быстро подойдя к нам и давая понять, что готов вмешаться, если горбун позволит себе какую-нибудь вольность.
— Кажется, я знаю, что случилось, — тихо пробормотал Дружинин.
— Я вас не понимаю, — признался датчанин, пожимая плечами.
Горбун повернулся ко мне.
— Вернитесь на веранду, Жанна, — требовательно сказал он. — Пойдёмте, Ларс.
Я послушно отошла, охваченная тревогой, а Дружинин подхватил грабли, прихрамывая, обошёл цветник и приблизился к яме. Ларс нерешительно плёлся следом.
— Что там происходит? — лениво спросила Ира.
В это время горбун осторожно пошевелил граблями в яме и резко выпрямился, что-то сказав Ларсу. Писатель опасливо взглянул вниз и в ужасе отпрянул.
Ко мне тотчас же пришла страшная догадка.
— Ира, мне кажется, они нашли Мартина, — прошептала я.
Ира побледнела, приподнялась в кресле и бессильно упала обратно.
— Это ужасно! — проговорила она одними губами.
Прежде, глядя на горбуна, я бы подумала, что он превосходно владеет собой, но сомнения, посеянные Ларсом и Ирой, заставляли меня заподозрить, что полное спокойствие в трагических ситуациях проистекает от душевной чёрствости или от каких-то ещё более тёмных свойств души. От его холодного неприступного вида меня стала пробирать дрожь.