Гонзаго
Шрифт:
Надо сказать, что в это весеннее полуденное время на бульваре было не столь многолюдно.
И вот как раз в тот самый момент, когда математик с озадаченным лицом отрешенным затуманенным взглядом упирался в могучий ствол более чем столетней липы, мучительно пытаясь докопаться до своего внутреннего голоса, а стрелки его отечественных наручных часов исправно отсчитали с начала дня тринадцать часов и ровно столько же минут, на глазах у него произошло что-то необычное и совершенно невообразимое.
Неяркая в эти весенние дневные часы тень от дерева неожиданно стала сгущаться и, мгновенно материализовавшись, превратилась в некую движущуюся фигуру. Вы себе представляете? Затуманенный взор
Прежние мысли о романтических отношениях с Евой ураганом вылетели из головы Уфимцева, и он, пребывая в полушоковом состоянии, буквально примагнитился глазами к появившейся из воздуха паре. Хотя в какой-то момент даже хотел их закрыть. Но тут же себя отругал: «Ну уж нет, черта вам лысого, ни за что! А вдруг откроешь, а парочки уже и нет?! Это было бы абсолютно непростительно». А та, как ни в чем не бывало, медленно удалялась от лавочки, на которой окаменело застыл укротитель формул и цифр.
Через некоторое время Юрий Петрович пришел в себя и, шевельнувшись и облизав пересохшие губы, пролепетал сам себе под нос: «Мда… Черт меня побери! И что же такое получается? И как же все э-э-э…»
На этом звуке дальнейшая фраза его и закончилась, и, как вы понимаете, никто ничего ему не ответил, потому что никого рядом с Уфимцевым просто не было. Да и что тут, уважаемые сограждане, скажешь? Столкнувшись с подобным фактом, пожалуй, любой на его месте тоже пришел бы в крайнее замешательство. И тут к математику вновь вернулась былая энергия. Он подпрыгнул со скамейки и быстрым шагом припустился за странной парочкой. Ну не мог же он, как вы понимаете, этого так оставить. Это же было против всяких правил! Против всяких известных законов математики, физики и прочих и прочих наук!
Быстро догнав старуху с котом, Уфимцев принялся их рассматривать, буравя каждую деталь, как рентгеном. Но ничего необычного в глаза ему не бросалось. На бабке было какое-то длинное темно-синее пальто, подпоясанное толстым кушаком, и маленькая темная шляпка на голове, поверх которой был повязан шелковистый с отливом шарф, завязанный внизу у самого подбородка. На ногах ее виднелись темно-серые чулки и черные суконные боты «прощай, молодость». Передвигалась она медленной, но нетяжелой походкой, опираясь при этом правой рукой на черную неровную палку. Время от времени останавливалась и, стуча сучковатой палкой, что-то говорила трущемуся у ее ног коту. А тот, распушив длинную шерсть и задрав хвост трубой, в буквальном смысле слова вертелся под самыми ногами, перебегая из стороны в сторону. Стоило же бабке притормозить или ненадолго остановиться,
Приблизившись к парочке еще на несколько шажков, математик смог расслышать и некоторые слова. Бабка говорила высоким негромким фальцетом:
— Ах, Мамоша, ах ты плут, ах ты, бессовестный подлиза! Бесовские твои глаза, бесстыжие усы. Ну будет, будет тебе, Мамон. Вы посмотрите, словно котенок какой маленький разыгрался…
Уфимцев уловил в разговоре какой-то легкий акцент, похожий то ли на чешское, то ли на польское произношение. Сам же он, напряженный до предела и выведенный из состояния душевного равновесия, мучительно соображал, что же теперь дальше предпринимать.
Нельзя же будет, в самом деле, так долго болтаться у бабки буквально за спиной. По сегодняшней неспокойной жизни черт знает что могут подумать. Да еще за какого-нибудь грабителя примут. И кличка совершенно дурацкая у кота.
«Мамон, Мамо-оша, — передразнил мысленно он старуху, — таких странных, заковыристых имен котов он никогда в своей жизни не слышал. А почему же не мамонт? Ведь всего одной буквы до этого гиганта не хватает! Кот по имени Мамонт, — нелепица какая-то, да и только! — усмехнулся Уфимцев, мотнув сокрушенно головой».
Он прошелся, как расческой, пальцами руки по волосам на затылке и решил обогнать и непременно заглянуть в лицо вынырнувшей из воздуха бабке, а там уж дальше будет видно, как-нибудь придется по ходу дела сориентироваться.
Уфимцев прибавил шагу, поравнялся со старухой и, чувствуя, как ускоряется сердечный молот, повернул голову и пристально взглянул на нее.
Очевидно, почувствовав к себе внимание, бабка тоже подняла голову и в свою очередь глянула на математика. Юрий Петрович успел рассмотреть вялую морщинистую кожу лица, искусственно нарумяненные щеки, тонкие дуги нарисованных черных бровей и светло-голубые слезящиеся глаза. В ту же секунду их взгляды встретились. Уфимцев почувствовал, как у него странно кольнуло и защемило сердце, тут же отчего-то смешался, покраснел и неожиданно для себя бухнул:
— Здравствуйте, пани!
— Будь здрав, мил человек, спасибо тебе на приветливом слове, — кивнула головой и улыбнулась полным ртом белых зубов бабка. — Приятно услышать это от доброго человека. Желаю, чтобы все у тебя сложилось, как дважды два четыре… — И она снова с достоинством кивнула головой.
«Зубы, конечно ж, все искусственные, вставные, — тут же про себя сделал вывод математик и попытался в ответ улыбнуться. — И дернул же меня черт зачем-то поздороваться с ней. Ну вот и засветился, кретин. Да к тому же зачем-то назвал бабку пани. Это уж и вовсе смешно. И она как-то странно сказала про эти самые дважды два… То ли намекнула на его профессию, то ли уж случайно в точку попала? Мда… Непонятно, уважаемый…».
Но не менее странным было и то, что как только Уфимцев взглянул на старуху, то тут же отчетливо услышал какой-то мягкий завораживающе-приятный голосок, который с ним вежливо поздоровался: «Здравствуйте, пан!» А он, как приличный, воспитанный человек, естественным образом тут же отреагировал и ответил. Но голос был явно не бабкин, теперь-то он знал это точно, хотя чем-то, признаться, и был похож. Но кто же тогда с ним здоровался? Ведь не могло же ему все это показаться.
От этих мыслей Уфимцев еще больше смутился и, рванув вперед, заскочил в помещение кафе, располагавшееся тут же на бульваре, где, утоляя внезапно возникшую жажду, выпил залпом сразу два стакана густого томатного сока.