Гонзаго
Шрифт:
Парень вытащил из сумки недоеденный бутерброд с колбасой, понюхал его, аппетитно облизнулся и, кинув его собаке под нос, начал медленно к ней приближаться, постоянно приговаривая:
— Хороший пес, голодный пес… На вот, пожуй хлебушка с колбасой. Такая вкуснятина-а, черт бы меня побрал! — И парень опять пару раз аппетитно облизнулся. — Федя нежадный, Федя поделится с тобой и последним…
Пес посмотрел равнодушно на обгрызенный бутерброд и снова положил на лапы кудрявую голову, спокойно поглядывая на бомжа.
— Молодец, Шарик! Молодец, Дружок! Не куса-ается… умница. Хорошая собака, добрая собака, — приближаясь, приговаривал
Парень повернулся в сторону сидящего на лавочке напарника и, помахав грязной рукой, довольный, крикнул ему на ходу:
— Ну вот и все, а ты боялась. Покедова, Семеныч, извини, но на банкет пригласить не могу. Трусам пригласительные билеты не выдают. А мы вот немного расслабимся, погудим в удовольствие.
Парень, довольный своей иронией и тем, что у него все так легко получается, быстро зашагал в близлежащий переулок к небольшому заброшенному парку, где еще лет двадцать назад по вечерам играла веселая музыка, а на танцплощадке было не протолкнуться. Собака послушно семенила за ним. С каждым новым шагом его все больше и больше распирала веселость, и он, усмехаясь, распалял сам себя:
— Ну и Семеныч, струхнул историк… Видали, полные штаны наложил, плешивый сапог! И чего испугался, дурак, какой-то хилой кудрявой собачонки. А че ее бояться-то? И че она, зараза, сделать может мне, Федору Подклетову? — И он дернул со злостью за веревку. — Иди, иди. У Федора Подклетова и не такие хлюпики еще по струнке ходили. А то вот влеплю с размаху пинка промеж ног, и, как миленькая, вперед сама полетишь. — И он зло и грязно заругался.
Но перед самыми воротами в заброшенный парк пес, как будто почуяв неладное, вдруг заупрямился и начал упираться изо всех сил. И тут Федор Подклетов уж и вовсе рассвирепел.
— Ах, ты тварь поганая! Ты чего кобенишься?! Хочешь мне праздник сегодня сорвать?! Да я с тебя лучше шкуру спущу, но этому не бывать ни за что! — Он дернул, что есть силы, за веревку, и они оба очутились на территории парка, где больше не было видно ни единой живой души.
В это самое время собака снова заупрямилась и нипочем не желала продвигаться вперед. Веревка натянулась, но не поддалась ни на один сантиметр. Словно за что-то зацепилась.
— Ах, ты так! — в бешенстве заорал Подклетов. — Ну, я тебе сейчас покажу! Я тебя сейчас проучу, тварь ты неблагодарная!
Он нагнулся к земле, где валялся погнутый металлический прут, судорожно схватил его в руку и резко повернулся к собаке, чтоб ударить ее, но… вместо маленького пуделя рядом увидел гривастую морду огромного льва!!!
Гнев мгновенно сменился диким ужасом на его лице. Волосы встали дыбом, рот приоткрылся, обнажив гнилые почерневшие зубы, а глаза буквально повылезали из орбит. Он на какое-то мгновение замер каждой клеткой своего организма, а потом, очевидно, непроизвольно, но сильно дернул за кончик поводка, оказавшегося на шее у царя зверей. Это движение крайне не понравилось
Дальше все произошло как-то само по себе. Парень просто с фантастической скоростью бросился к ближайшему дереву и мгновенно вскарабкался на недосягаемую для зверя высоту. Брюки и куртка при этом у него превратились буквально в лохмотья. Кожа на локтях и коленях была ободрана до крови о грубую древесную кору, а на штанах проступило большое мокрое пятно.
Зверь тут же кинулся за Подклетовым и попытался тоже взобраться наверх, но не удержался и прямо на громадных когтях скатился вниз. Он попробовал проделать то же самое еще пару раз, но у него опять ничего не получилось. От неудачи хищник ужасно рассвирепел, встал на задние лапы и, страшно рыча от бессилия, начал рвать когтями непослушную древесную кору. Но у Подклетова уже подсознательно стукнуло в голове, что он остался в живых и льву до него не добраться ни за что. От охватившей его радости и сильного возбуждения он дико и громко закричал:
— Ах-ха-ха-ха! Врешь, не возьмешь, гад, Подклетова, не возьмет!. Ha-ко вот, выкуси, кошатина лохматая! Черта с два тебе, а не ужин, дикая рожа! Не на того напала, поганая хищная тварь. Мы еще поживем, поживем и хлебушек белый пожуем, — а сам продолжал при этом взбираться все выше и выше…
Стволы у деревьев начали темнеть, а тени постепенно размываться, когда доктор Гонзаго с Валерием Ивановичем Шумиловым вышли, наконец-то, на улицу. Было видно, что оба находились в приподнятом расположении духа. Не успели они сделать и нескольких шагов по направлению к бульвару, как к ним тут же подлетел черный пудель Роберто и, радостно потявкав, улегся прямо у ног хозяина.
Шумилов не удержался, и, наклонившись, дружелюбно потрепал собаку по спине.
— А-а-а, какой хороший пес, какой красивый и умный пес. Ну, давай, давай будем знакомиться…
— Но вообще-то должен заметить, Валерий Иванович, — проговорил Гонзаго, — что вы с ним уже давно, правда, заочно знакомы.
Шумилов, поправив рукой очки, непонимающе поднял голову.
— Не совсем понимаю вас, доктор. Когда же это могло случиться, если я увидел его лишь только сегодня? И никогда раньше видеть не мог. Ну, во всяком случае припомнить сейчас не могу… Ох, доктор, вы меня опять начинаете интриговать.
— Интриговать? Ну что вы, ни в коем разе, — шутливо отпарировал Гонзаго. — А вы вспомните трость мессира. Как она выглядела. Я имею в виду ее верхнюю часть, набалдашник. Ну, вспомнили? Тогда вам все сразу же станет ясным и понятным.
— Ну, конечно же, помню. Как не помнить! Она хорошо была описана еще у Михаила Афанасьевича Булгакова. Откровенно говоря, тогда, в прошлый раз при встрече с вашим шефом, именно она и натолкнула меня на догадку, на правильную мысль, кто он такой на самом деле… Так вы хотите сказать, что вот этот самый пудель… Роберто и является… прообразом того… набалдашника в виде головы пуделя на трости мессира?