Голые
Шрифт:
– Что именно? – Моя мама была такой миниатюрной, что едва достигала моего подбородка, но сейчас она выглядела столь жесткой и резкой, что я невольно отпрянула.
– Не знаю, – наконец ответила я, когда Алекс хлопком закрыл багажник.
Мама смягчилась, решив не затевать ссору:
– Неужели это по-прежнему будет стоять между нами?
– Я и этого не знаю, мама. Мне очень жаль.
Она вздохнула и покачала головой:
– Я не могу повлиять на то, что чувствую, Оливия. И по-прежнему считаю, что ты поступила неправильно…
– До свидания.
Мать остановила
– Я не могу оправдать это, смириться. Но ты – моя дочь, и я люблю тебя. Этого недостаточно?
Я хотела ответить, что вполне достаточно, что все те вещи, которые она сказала или сделала, давно смыло рекой времени. Хотела – и не могла. Лишь положила свою ладонь ей на руку, обняла покрепче, а потом отпустила, сделав шаг назад.
Родителю всегда тяжело отпускать ребенка, который давно вырос и отдалился, да и ребенок переносит расставание не легче. Это было тяжело и для меня. Я сильно скучала по маме. И знала, что наши отношения никогда не будут такими близкими, как прежде. Я не могла притворяться, как пыталась делать это она, что мы не причиняли друг другу боли, что наши слова значили нечто иное, что они не ранили так глубоко.
– Ты будешь мне позванивать? – спросила мама на прощание.
– Конечно. Ты тоже можешь звонить мне, – ответила я. – Телефонная связь работает в обе стороны.
Судя по всему, я невольно ужалила в слабое место матери, потому что она немного подскочила:
– Ну разумеется!
Мое замечание о телефоне было сущей правдой, и все же она явно подумала, что я высказала его лишь для того, чтобы уколоть побольнее. Это лишний раз доказало мне: ничего между нами еще не изменилось настолько, чтобы забыть о прошлых разногласиях.
– Пока, мама.
Сев в машину, я крепко вцепилась в руль, пережидая, пока мать уйдет в дом. Но она стояла на крыльце до тех пор, пока я не выехала на ведущую от дома дорожку. Я молча поехала по темным улицам. Алекс включил радио, позволив музыке заполнить пространство между нами.
Он не пытался разговорить меня. Погруженная в свои мысли, я и не заметила, как одолела дорогу до дома. Невеселые думы все крутились и крутились в моей голове, вновь воскрешая в памяти события прошлого. Ко времени возвращения в Аннвилл мои пальцы одеревенели, челюсть свело болезненной судорогой, а голова отчаянно пульсировала.
Алекс помог мне отнести пакеты с едой наверх и убрать их в холодильник. Мы вряд ли хранили абсолютное молчание, но не могу вспомнить, говорили ли мы о чем-то или нет. Похоже, я произносила лишь какие-то дежурные фразы, топорно отвечала на его вопросы, и ничего больше.
Я и не заметила, как Алекс подошел ко мне сзади, когда я мыла руки над раковиной, и положил ладонь на мою шею. Это нежное прикосновение, исходивший от него жар наконец-то сломали стену, за которой я из последних сил пыталась спрятать свои слезы. Одна из них упала на тыльную сторону моей ладони. Потом еще одна…
Когда Алекс развернул меня к себе, я зарылась носом в его грудь и дала волю горьким рыданиям. Я старалась собраться с силами и ожидала услышать от него, что все будет хорошо, но он хранил молчание. Алекс гладил
– Иди сюда. – Алекс взял меня за руку и отвел к дивану. Мы укрылись вязаным шерстяным пледом и уютно устроились, зарывшись глубоко в подушки.
Бывают случаи, когда беседа помогает. Но иногда тишина успокаивает лучше. Алекс предоставил мне возможность помолчать, и не с неловким «Не знаю, что сказать», а просто не произнося ни слова.
Мы дышали в унисон, вдыхая и выдыхая. Его грудь вздымалась и падала под моей щекой, и эта размеренность помогала мне держаться более-менее сносно – даже когда я закрыла глаза, которые жгли упрямые, лившиеся неослабевающим потоком слезы. Так мы и лежали, очень-очень долго. Подбородок Алекса слегка коснулся моей макушки, когда я немного подвинулась, чтобы удобнее устроиться в его объятиях. Наши ноги переплелись. Моя рука сама собой легла на пряжку его пояса. Каждая частичка моего тела идеально вписывалась в каждую частичку тела Алекса.
– Я не видел своих родителей около двух лет, – сказал он после нескольких молчаливых минут. – И ровно столько же не разговаривал со своим отцом. Только получил открытку от мамы на последний день рождения. Вот так.
Я прильнула к нему ближе:
– А что между вами произошло?
– Не имеет значения.
Я внимательно посмотрела на него:
– Конечно же имеет.
Алекс улыбнулся и коснулся моих волос:
– Нет. Поверь, не имеет.
Мы спали вместе уже несколько месяцев, а я совершенно не знала его. По крайней мере, не так, как должна знать мужчину, с которым мечтала провести остаток жизни. Я знала каждую частичку его тела, его любимый напиток, какая пицца ему нравится. Но что все это было? Сущие пустяки.
– Это было так плохо?
– Я не хочу говорить об этом, Оливия. – Алекс отодвинул меня в сторону, мягко, но решительно. – Это все в прошлом. Все давно кончено.
– Знаешь, ты можешь поговорить со мной об этом…
– Я ведь сказал, что не хочу. – Он поднялся с дивана. – Пойду налью себе попить. Тебе что-нибудь принести?
Я наблюдала, как Алекс направился на мою кухню, где уже знал все как свои пять пальцев. Моя помощь ему явно не требовалась. Я тоже встала с дивана и направилась следом. Алекс налил себе уже второй стакан сока, отпил половину, а остальное резко вылил в раковину.
– Я куплю тебе новую бутылку, – сказал он, перехватив мой недоуменный взгляд.
– Это как раз меня и не волнует.
Алекс подернул плечами и поставил стакан в посудомоечную машину.
– Ну и прекрасно.
У нас явно назревала ссора, и я не могла понять почему.
– Хочешь, ляжем спать? Уже поздно, а завтра мне нужно поработать.
– А я-то думал, что мы сможем куда-нибудь выбраться завтра, – отозвался Алекс.
– Мы уже выбрались кое-куда сегодня. На мне висит работа, а завтра – единственный день, когда я смогу ее сделать. К тому же я должна сходить в прачечную… – Я прервалась, бросив взгляд на его лицо, этот искривленный рот, сдвинутые брови. – Что?