Голос сердца
Шрифт:
— Так пойдем же!
Она вся поникла, словно под тяжестью огромного груза.
— Гуль, те деньги у меня украли, и я не смогла заплатить долг.
— Украли? — повторил Гуль. — Что за вздор? Ты смеешься надо мной?
Лачи стояла неподвижно, глядя в землю. Его охватила ярость.
— Ложь! — закричал он. — Деньги ты отдала Дамару, а теперь выходишь за него замуж! Отец был прав, когда говорил, что нельзя верить цыганкам. Они завлекают в свои сети честных людей, чтобы выманить у них деньги, а потом убегают…
Она только подняла на него глаза, полные слез, но ничего не сказала.
Гуль замахнулся, чтобы ударить ее, но сдержался и пошел прочь, едва передвигая ноги. Проводив его глазами, Лачи сказала:
— Мама, дай мне кинжал. Я буду танцевать танец невесты!
Загудел бубен, зазвенели колокольчики. Цыгане снова пустились в пляс. Зазвучали песни — все громче
Последний круг танца… Лачи остановилась перед Дамару с поднятыми руками. Согласно обычаю, он должен был теперь подхватить ее на руки. Он шагнул и обнял ее трепещущее тело, разгоряченное танцем. Но в тот же самый миг, когда он поднял ее, Лачи вонзила кинжал ему в грудь…
* * *
Гуль стоял у калитки и ногой вращал точило. Рядом с ним стояла жена Дауда. Нож на кремне пронзительно визжал. Летели огненные брызги.
— Суд над Лачи уже состоялся? — спросила она его.
Склонившись над колесом, Гуль внимательно рассматривал нож, словно заметил на нем какой-то изъян.
— Да, ее приговорили к трем годам тюрьмы, — тихо сказал он.
— Что же ты будешь делать? — сочувственно глядя на него, спросила она.
— Буду ждать!
Он снова привел в движение колесо, повернул нож и стал его точить с другой стороны.
— Что ты делаешь? — удивилась женщина. — Ты же всегда точил ножи только с одной стороны!
— Что делать, тетушка! Мир слишком жесток. Придется точить клинки с обеих сторон!
ГЛАВА 10
Хаджи Абдул Салам и Мир Чандани были друзьями. Они вдвоем открыли банк, вместе грабили людей через этот банк, оба были разоблачены, судимы и теперь вместе отбыли наказание в тюрьме. Но они так хитро повели дело, что полиция не смогла конфисковать их капитал, составлявший один миллион семьсот тысяч рупий. Добыть такие деньги нелегко. Ради них не жаль просидеть несколько лет в тюрьме. Таким образом, оба пребывали в тюрьме без тени печали и сожаления и делали все, что им вздумается. Заместитель начальника тюрьмы стал их другом. Надзирателей они подкупили, и те всецело им подчинялись, поэтому друзьям жилось в тюрьме так же привольно, как если бы они жили в прекрасном особняке на Майкл Роуд. «Тюремную пищу» им приносили из лучших отелей, курили они только «Стейт экспресс». Если им хотелось поехать в ресторан, они ехали туда потихоньку от начальника тюрьмы. Не раз они бывали и на Далдар Роуд у танцовщиц. В этих случаях их сопровождали два здоровенных надзирателя. Деньги хранились в надежном месте, поэтому мысль о побеге им даже в голову не приходила. Возможно, именно поэтому заместитель начальника давал им такую свободу.
Заместитель был образованный человек. В молодости он читал в колледже лекции по экономике и зарабатывал триста пятьдесят рупий. Этого было недостаточно для большой семьи, едва сводившей концы с концами. Студенты его не любили, потому что он относился к ним так, словно был полицейским инспектором, а не преподавателем. Не раз в колледже ему устраивали обструкции. Это было еще во времена английского господства, ректором колледжа был англичанин, а англичанам за обструкциями и бойкотами грезился призрак революции. Воспользовавшись этим, Кали Чаран по рекомендации ректора переменил профессию. Оставив преподавательское поприще, он перешел в тюремное ведомство (управляющий областными тюрьмами был другом ректора). Эта работа пришлась ему больше по душе. Все здесь соответствовало его вкусам и наклонностям. Кроме того, здесь можно было даром заполучить яйца, овощи, мясо, молоко и слуг. Идя на уступки богатым заключенным, он взимал с них кругленькую сумму. А что он мог взять со студентов кроме ничтожной платы за дополнительные уроки?
Теперь он был доволен судьбой. Правда, не все у него шло гладко и здесь. Иной раз его выдвигали на начальственную работу, иной раз, наоборот, понижали. Но это ведь все превратности судьбы. Оседлав высоко
Доброта его характера, поэтичность души и склонность к фантазированию проявляли себя и здесь. Он был мягок и милосерден по отношению к заключенным. Его подчиненные пользовались большой свободой. Вера в людей была одной из черт его характера. Он и теперь еще любил живопись. Не современную, абстрактную, изображающую женщин безобразными и тощими, а мужчин квадратными. Не нравилась ему и народная живопись, в которой есть привкус деревенской примитивности. Ему была по душе спокойная, безмятежная манера живописи старой бенгальской школы. Безмолвие, словно опьяненная, сонливая природа. На берегу реки близ деревни, полускрытой в зарослях бамбука, погруженная в думы красавица. Такая милая, нежная, с очаровательными глазами. Один ее взгляд может обратить мужчину в прах. Где, в какой стране живут такие красавицы? Чем они питаются? Да и едят ли они вообще? Быть может, они живут лишь тем, что любуются своей красотой? Да и нужна ли пища такому совершенству? Зачем ей двигаться? Она — картина. Картина, которой нужно любоваться, вставив ее в золоченую рамку. Так думают многие, потому-то немало женщин мечтает о такой золоченой рамке. Золоченая рамка у Хуб Чанда была, а вот женщину, заслуживающую того, чтобы он вставил ее в эту рамку, он еще не встретил и потому, несмотря на свои пятьдесят лет, все еще был холост. Он даже потерял надежду встретить такую женщину и писал портреты еще более нежных, красивых, милых женщин. Порой он плакал, глядя на свои картины. Неужели ни одна из них не может ожить? Неужели эти губы не могут заговорить? Неужели эти руки не могут обнять его? Что будет, если ее длинные ресницы коснутся его щек? Скажите, что будет потом? Никто не мог ответить ему, что после этого чуда пришла бы любовь. Потом, возможно, была бы свадьба, после свадьбы появились бы дети, а там, возможно, начались бы и ссоры. После рождения детей, после ссор и долгих лет совместной жизни та женщина, возможно, станет тощей или толстой и неуклюжей. Все его мечты разлетятся. Возможно, именно поэтому он и не женился до сих пор. Ему было приятно любоваться плавающим на поверхности воды лотосом, но не илом, питающим его корни, и не тем, как увядают его лепестки.
Когда Лачи в первый раз привели в его кабинет, Хуб Чанд остолбенел. Ему вдруг показалось, что ожил образ той женщины, который он до сих пор хранил в тайниках своей души. Та же печальная красота, то же очарование в глазах, такая же походка. Не обращая внимания на то, что делается вокруг, Лачи независимо стояла перед ним. Несколько минут он смотрел на нее потрясенный, раскрыв рот. Затем вспомнил, что в комнате он не один. Здесь был его стенографист, несколько служащих и надзирателей. Хуб Чанд отвел глаза от Лачи и принялся читать ее документы. Тут его ждало еще одно потрясение.
— Ты убила человека? — удивленно глядя на нее, спросил он.
— Иначе я не была бы здесь, господин!
— Отвечай как следует. Это начальник тюрьмы! — заметил один из надзирателей.
— Хорошо!
Лачи с подчеркнутой небрежностью знаком руки приветствовала Хуб Чанда, так, словно отгоняла муху, севшую ей на лоб.
— Нет, нет, не мешай! Пусть она говорит! — мягко сказал Хуб Чанд и снова погрузился в изучение бумаг, лежащих перед ним. Он долго вертел их, рассматривая со всех сторон, не смея поднять глаза на Лачи, на лице которой появилось насмешливое выражение.