Гольцы

Сартаков Сергей Венедиктович

Будут такие группы по всей России — ударить сразу! — напористо выкрикнул Юра.

— Куда? Кого? Чем? — отрывисто спросил Буткин. И все засмеялись.

Ладно, объясняйте сами, Семен Аристархович, — попросил Игнатов, когда смех прекратился.

Далеко вперед заглядывать невозможно. Жизнь сама подскажет потом. Бесспорно, что теперь иметь такие сильные группы, которые будут влиять на слабые кружки, хорошо. Кто и что может возразить против этого?

Никто не возразил Буткину. А всегда молчаливый Андрей решительно поддержал:

Правильно! Сильный должен помогать слабому.

Если мы приходим к

общему мнению, что мысль моя Берна, — продолжал Буткин, — следует претворять ее в жизнь. Практически я предлагаю каждому из нас со всей осмотрительностью завязать связи с другими кружками или — что лучше — помочь возникновению новых кружков.

Мы с Юрой это сделаем в университете, — поднялся

Стась.

Помозгую, — сказал Тарас Григорьевич.

У нас на пристани… тоже… — начал и по обыкновению не договорил Андрей, только утвердительно кивнул головой.

Мне часто приходится ездить по линии, — сказал Буткин, вставая и взглядывая на карманные часы. — Пора расходиться. Я останавливаюсь в Иланской, в Канске, в Тайшете. Везде, среди железнодорожных рабочих, среди интеллигенции, я буду пытаться создавать кружки, влиять на них, поддерживать связи во время своих приездов. У меня есть уже некоторые знакомства.

Осторожнее надо, Семен Аристархович, — посоветовал Игнатов.

Я осторожен, — успокоил Игнатова Буткин, — и доверяюсь только вполне надежным людям.

В Иланскую я дам вам адрес, — сказал Стась, — там живет моя сестра. Она замужем за старшим телеграфистом Нечаевым. Оба надежные люди. Ручаюсь за них головой.

Хорошо, — сказал Буткин, — это кстати. — И еще раз посмотрел на часы. — Недавно мой участок продолжили до Шиверска, и я, возможно, поеду туда. Там должен быть Лебедев, но как с ним встретиться, я еще не знаю. Может ли кто-нибудь дать мне надежный адрес на случай, если я не найду Лебедева?

Анюта все время сидела молча, она чувствовала себя до того усталой, что не только вмешиваться в разговор, но даже и внимательно слушать ей было трудно. И только когда Буткин заговорил о Шиверске, Анюта встрепенулась. Вот как? Семен Аристархович поедет туда… Привет бы с ним передать… Но Буткин заговорил о Лебедеве, и Анюта вся так и насторожилась. Он не знает, как встретиться с Михаилом Ивановичем. В Шиверске не имеет надежного адреса… Он спрашивает адрес…

Мысль у Анюты заработала быстро. Должна ли она сказать? Имеет ли право? Когда она уезжала в Томск из Петербурга, Михаил Иванович дал ей адрес Игнатова; в разговоре он назвал тогда имя Буткина, сказал, что Буткин его давний знакомый, хотя они давно не встречались, и что о нем он знает теперь только из переписки с Игнатовым. Буткин знает, что Михаил Иванович в Шиверске. Значит, ему написал или сам Лебедев, или рассказал Игнатов. Тогда почему он не знает, как найти Лебедева? И почему молчит Игнатов? Должна ли она тоже молчать?

Лебедев последний раз мне писал из Петербурга, — сказал Игнатов. — Да, он должен быть на постройке дороги. Но где и под какой фамилией, я не знаю.

Буткин пожал плечами.

Очевидно, "Лебедева мне будет трудно отыскать. Кто из вас сможет дать мне адрес надежного человека в Шиверске?

Да вот она же из самого Шиверска! — закричал Юра, показывая на Анюту. — И не так давно, каких-то два года. Конечно, у нее там сохранились знакомые…

Превосходно! —

сказал Буткин и наклонился к Анюте. — Что вам подсказывает память, Анна Макаровна?

17

В сырой низине, сплошь заросшей медвяно пахнущим белоголовником, на Порфирия тучей налетела мошка. Она, как ледяная крупа в зимнюю вьюгу, вихрилась вокруг него, больно секла лицо, слепила глаза, забивалась в нос, в уши, заползала в рукава рубахи и жалила, жалила зло, неуемно. Порфирий наломал хрупких стеблей белоголов-ника, стал обмахиваться. Его, словно снежком, осыпали круглые белые лепестки, мелкие веточки, обламываясь, падали за воротник и кололи разгоряченную шею. А мошка становилась все гуще и гуще, злее и назойливей. Порфирий не выдержал и упал на траву вниз лицом — отдышаться. Вот, проклятая, навалилась! И до зимовья дойти не дала… Он искоса глянул на руки: все в крови, искусала мошка. Порфирий зло усмехнулся. Кровь! Всем надо сосать кровь человеческую: и этой чуть заметной мошке, от которой в бессильной ярости будешь кричать, грызть зубами землю — и все же ее не победишь, не одолеешь; и тем людишкам в Тайшете, и в Шиверске, и, наверно, везде, которые тоже, как мошка, жалят, грызут, грызут без пощады и с которыми справиться тоже никак невозможно. Он приподнялся, встал на колени и погрозил кулаком туда, откуда пришел.

Он шел из Тайшета…

Недели за две до этого, бродя с ружьем по верховьям Джуглыма, Порфирий присел отдохнуть у небольшого ручья, бурлившего среди камней в узкой расселине. Он долго сидел, блаженно вытянув ноги, натруженные долгой ходьбой. Время от времени он черпал пригоршней воду и пил, наслаждаясь ее бодрящим холодком.

Но у берега было мелко, Порфирий каждйй раз ладонью задевал дно — поднималась легкая муть, и соринки вместе с водой попадали в пригоршню. Он решил выкопать ямку. Стал черпать хрустящий под пальцами крупный песок и выбрасывать его на берег.

Вдруг что-то желтенькое блеснуло у него на ладони. Порфирий плеснул водой. Да… это золото. Небольшой комочек, величиной с горошинку. Порфирий повертел его, разглядывая с любопытством, отложил в сторону и опять взялся раскапывать ямку. И снова такой же желтенький комочек мелькнул в светлых струях ручья. Порфирий всю жизнь свою трудом зарабатывал на хлеб, он верил только в свои руки, в свою силу и никогда не искал дикого счастья — «фарта». Больше того, он боялся этого «фарта», всей душой, всем своим существом отвергая даже мысли о «фарте», — он помнил, отчего и как погиб его отец. Теперь Порфирий держал на ладони золото и думал: что это — «фарт»? «Фарт», которого он не искал и не добивался. Взять его или не взять? Кому золото? Всякому или только тому, кто любит его, кто и жизни своей не пожалеет ради него?..

К себе в зимовье Порфирий вернулся через три дня, принес завязанную в тряпицу горсть золотых зерен. Принес и бросил равнодушно на стол. Пожалуй, он больше радовался десятку белок, добытых трудной охотой, чем этому легко взятому им из ручья золоту. Но он его все же взял. Взял прежде всего потому, что до зимы, до нового промысла, еще далеко, а мука и охотничий припас на исходе. А теперь будет с чем пойти в Тайшет, к Сидору Борисовичу. Он разделил золото на две части, одну половину оставил в зимовье, а с другой пошел в Тайшет.