Гольцы
Шрифт:
Слышно было, как загремела галька, плеснулась вода, — должно быть, оступился Петруха, — потом снова ближе, в кустах:
Клавдея!.. И с угрозой:
Я тебе это припомню. Знай!
Он ходил, продираясь сквозь плотные заросли, все искал ее и то исчезал в суматошном ропоте тальников, то вдруг появлялся совсем близко.
Припав
А ночи не было конца; над землей по-прежнему метались зарницы, дул горячий ветер, и вербы сгибались, припадали к реке, обнажая нижнюю, серебристую сторону узких листьев, и, выпрямляясь, с шумом хлестались вершинами…
Борис уже проснулся, — он всегда просыпался на рассвете, — когда Клавдея вернулась домой. Степанида Кузь-мовна в широкой рубахе сидела на кроватке мальчика и вполголоса напевала ему какую-то песенку. Мальчик лежал на спине и разглядывал старуху.
Клавдея прошла в детскую. Степанида Кузьмовна повернула голову, заслышав ее неровные шаги, и перекрестилась.
Умерла? — спросила она, вставая.
Кто умерла? — переспросила Клавдея, вздрагивая от звуков собственного голоса.
Соседка-то, соседка.
Какая?
Ну, мать моя, ты же посмотри, посмотри, какая ты из себя, — подтащила она Клавдею к зеркалу.
Клавдея словно оттолкнулась от него.
Я? — беззвучно спросила она.
Да ты не убивайся, Клавдеюшка, не убивайся. Бог дал, бог и взял, на все его святая воля. Упокой, господи, душу ее в сонме святых! — суетилась Степанида Кузьмовна возле приникшей Клавдеи.
Страшная ночь мне сегодня досталась, Степанида Кузьмовна, — шевелила бескровными губами Клавдея.
Господь с тобой, господь с тобой! Выдь вот на улицу. Посидим
Степанида Кузьмовна закуталась в шаль, взяла Бориса на руки и вышла на парадное крыльцо. Клавдея покорно следовала за ней. От реки веяло бодрящей свежестью. Ночная туча раскололась надвое и расходилась в разные стороны. Над головой голубело спокойное небо. Словно с началом этого нового дня обновилось и все окружающее.
Эка денек будет славный! Посиди-ка тут на приступочке, Клавдеюшка, посиди. Вернусь я в дом, юбку надену. Утро, не ровен час, люди пойдут.
Клавдея молча кивнула, села на ступеньку и прислонилась головой к точеным пилястрам. Борис стоял рядом и теребил ее спутанные волосы.
Тихо шелестели листья тополей, под резным карнизом крыши возились и живо спорили воробьи.
Вдруг слуха Клавдеи коснулись странные, чуждые звуки — короткие, тонкие, перемежающиеся, прокалывающие душу. Она взглянула на дорогу.
Из-за поворота вышла партия арестантов.
Мальчик радостно вскрикнул, ловя эти звуки, и обнял колени Клавдеи.
Она отстранила его и вытянулась, полумертвая.
Мама!.. — донесся с дороги жалобный вопль, заглушённый перезвоном цепей.
Лиза!.. Ли… зань… ка… — и задохнувшаяся Клавдея ничком упала с крыльца.
Конвойные торопливо водворяли порядок. Серые пары зашагали быстрее. Гремели кандалы…
Над Вознесенской горой поднялся круглый сверкающий диск солнца, озолотил вершины деревьев, крыши домов. Луч солнца упал на дорогу позади кандальников, словно они пронесли свет с собой.
А Борис стоял на крыльце, тянулся вслед уходящим людям, лепетал непонятные слова и радостно улыбался, будто весь мир принадлежал ему…
1936–1940