Гольцы
Шрифт:
Эх, Митрич! Друг ты любезный… Только скажи прежде: обманул ты меня или нет? Уж чего-чего, а знаешь сам, не терплю я обмана. Не буду и пить тогда…
Ай, Порфиша, Порфиша! Не грех тебе? Обманул! Да нешто я кого обманывал хоть раз? Вот тебе и крест святой и пречистая богородица! Тьфу! Да разве…
Ладно, Митрич, бросим эти разговоры. Значит, я гость сегодня, так?
Так, Порфишенька.
За первой бутылкой последовала вторая, затем и тре-тья. Рюмки позванивали, огнисто мерцая, переливалась жгучая жидкость, и масляным блеском туманились глаза Порфирия. Митрич не хмелел.
Сколько же, Порфиша, тебе
Сорок рублей, Митрич. Больше пяти месяцев, почитай, мы с Егоршей в тайге промаялись. Без лошадей. По берегам малых речек лес подбирали, чтобы молем к
Уде согнать. Заказал Иван Максимович нарубить да приплавить такого листвяку, чтобы, говорит, третьим правнукам постройка осталась. И помучились же мы — и-их! — с этим проклятущим листвяком… Иная — как железо, тонет, подлая, — так вперемешку с кедровым сушняком плотили, чтобы вверх на воду подымало.
Понятное дело, Иван Максимович любит построить. Крепко построить. Все он крепенько делает. Хе-хе-хе, а вот заплатить — подумает… Али тебе оп вперед отдал?
Что ты, Митрич, где же вперед? Спасибо, харчи с собой в тайгу дал без денег.
Гм! Н-да!.. А знаешь, Порфиша, так я тебе скажу: навряд ты денежки свои скоро получишь. Любит Иван Максимович деньгу придержать. Ох, любит! Хе-хе-хе! Да и кто не любит?
Так что ж ты думаешь, он не отдаст? Обманет? — насупился Порфирий. — Да я тогда из него душу выну…
Постой, Порфишенька! Эк тебя! Пошто обманет, пошто не отдаст? Отдаст. Не враз только. Подержит с расчетом.
Да мне же деньги вот как нужны! Сейчас нужны. Затеял я…
Ну, коли шибко нужны, попроси, всяко с ним случается. Только вряд ли… Али вот что, — хлопнул себя по коленке Митрич, — вот что надумал я: мы с папашей Ивана Максимовича мальцами в свайку вместе играли; хоть и разбогател он теперь, а все старинку не забывает. Попрошу — уважит, похлопочет перед сынком. Пособлю я тебе, Порфиша, схожу к Максим Петровичу деньками, поговорю… Долгая лета, Порфишенька! Выпьем еще по одной.
Они чокнулись. Порфирий выпил до капли, Митрич только пригубил.
Порфирий захмелел окончательно, язык у него ворочался с трудом.
Митрич! Друг! Ежели можешь, сделай милость, устрой. Сам знаешь, какой у меня нрав: закочевряжится Иван Максимович — не сдержусь, обругаю в сердцах, все дело испорчу.
Хе-хе, Порфишенька, что говорить: характер твой — светит месяц!
Справиться с собой хочу, Митрич, переменить себя. И всю жизнь свою переменить. Давно задумал.
С тем и в тайгу нынче ходил я. Рубил с Егоршей лес, думал: хороша жизнь в глуши, в тайге. Своей семьей… По душам скажу: Лизку жалко. Мало живу с пей, а вижу — хорошая она у меня. Очень хорошая. А зазря изнывает. Нет во мне ласки. Как листвень горелая, сухой. Вино меня губит. Вино! — вдруг вскрикнул Порфирий. — Ты, дьявол, губишь! Все вы!.. — и сразу обмяк.
Митрич слушал, сочувственно кивая лысой головой. Вид у него был сосредоточенный; слушая, он думал о чем-то своем.
Порфирий доверительно начал снова:
Скажу тебе: присмотрел я в тайге себе местечко… на земле лучше нет. Егорша помог, срубил там себе я зимовье. Ружьишко, припас, какой оставался харч, что не доели, — все там оставил. На первый раз есть за что зацепиться. Уйду… Возьму с собой Лизку… И всё… Провались ваш город вместе с вами!
Ладно, Порфиша, сделаем. Я еще лучше придумал. Только тут нlb» хитрость придется пойтить. Мы вот каким манером устроимся: ты мне расписочку дай, что, дескать, обязан я, Порфирий Коронотов, уплатить Степану Мит-риеву Суровцеву — то есть мне — сорок рублев, буде он потребует… и так далее…
Зачем же я расписку тебе давать буду?
Светит месяц! Да ведь ежели я с таким документиком к Ивану Максимовичу приду, так пошто же ему деньги мне не отдать? У него и сомнения не будет — расчет законный. Он тебе за работу обязан, а ты мне свой должок удостоверяешь, — все чисто и правильно. А я тебе деньги тем же разом верну. Все, что полагается, до единой копеечки. Али, может, ты мне не веришь? Ну, думай тогда, гляди, тебе виднее. — Митрич откинулся на спинку стула, довольный своей выдумкой.
Да нет, Митрич… не к тому я… Просто так…
— То-то ж! Тебя жалеешь, а ты на дыбки встаешь.
Митрич сходил к стойке, принес лоскут бумаги, карандаш. Уселся и начал выводить текст расписки.
«Опять хитрит чего-нибудь…» — возникла и сразу же оборвалась мысль у Порфирия. Он испуганно заморгал: ему показалось, что на столе пошатнулись бутылки.
Вот, Порфишенька, и готово. Только ручку приложить, расписаться, значит. На-ко тебе карандаш.
Но пальцы Порфирия только беспомощно скользнули по клеенке.
Да ты, вижу я, светит месяц, совсем того? — Митрич сунул ему в руку карандаш, помог сложить пальцы. — Пиши вот здесь: «Мещанин Порфирий Коропо-тов…» Стой! Стой! «Ща» пропустил… Так… Так… Ну, теперь пиши… Так. «Пар… Парфи… фирей…» Стой… «Ры» не в ту сторону гнешь… Так… «Карапотав…» Ну вот… Ишь ты, даже хвостик загнул, хе-хе-хе, тоже как грамотный! Теперь число изобразим: «Лета одна тысяча восемьсот девяносто шестое, июня месяца, пятого дня». — Митрич щелкнул ногтем по бумаге. — Роспись бы свидетельскую еще учинить.
Дверь трактира распахнулась и пропустила низенького сухощавого человека. Это был фельдшер уездной больницы.
Ходила молва по городу, что он однажды, неведомо ради чего, подлил йодной настойки в отвар лакричника, которым в то время лечился от кашля врач этой же больницы Алексей Антонович Мирвольский.
Только благодаря решительному заступничеству самого пострадавшего фельдшер был оставлен на службе, однако с такой отметкой в формуляре, которая исключала всякую надежду на дальнейшее продвижение. Эта история, кроме помарки формуляра, повлекла за собой и другое последствие — за фельдшером укрепилась кличка «Лакричник», да так основательно, что он сам стал ею заменять истинную свою фамилию, по паспорту весьма неблагозвучную — Пшикин. Впрочем, и эта фамилия, почти как кличка, перешла к нему только от отца — деды и прадеды носили хорошие прозвища. Отец его потерял доброе имя, уйдя в «поддужные» к миллионеру-золотопромышленнику Елисееву, владельцу приисков всей северной тайги.