Гоголиада
Шрифт:
– За кремацию!
– Да здравствует кремация и пепел над открытым морем!
– С дельтаплана-а!!!
Их брудершафт выглядел так: он поит её из своей чашки-бокала, она – его.
И тут они оба услышали музыку. Конечно же, вальс Шопена! Им не важно было, откуда раздалась музыка, то ли она звучала только в их воспалённых встречей умах, то ли сам Шопен восстал из Царства Теней и колдует над роялем в соседней комнате, дабы усладить им встречу. Это было даже не интересно! Они кружили по зале, крепко держась руками друг за дружку, словно ветер со всех гор пытается раздуть их в разные стороны. Они
Они скользили-порхали по зале, присаживались за стол, и она держала ладошками кружку, а он лил ей чай из чайничка с длинным носиком, они ели батон, вместе откусывая один кусок, опять пили чай на брудершафт, и он снова увлекал её в танце по мягким коврам жизни. Это повторялось и повторялось, сменялись эпохи, росли и гибли цивилизации, налетали и исчезали стихии, а эти двое продолжали кружиться, продолжали утопать в своей собственной вселенной Неотрывно Глядящих Глаз и Рук, что Не Разомкнуть…
Однако за ними наблюдали.
За ближайшей колонной притаилась и внимательно, с колкой завистью в прищуренных глазках, смотрела на этот праздник жизни молоденькая девушка-подросток. Она была одета в развевающуюся розовую накидку с бахромой на длинных рукавах, кокетливо завязанную бантом на тонкой лебяжьей шее. Коротенькая юбочка подчёркивала стройность стана и длину ног. Непослушный локон светлой чёлки девушка постоянно сдувала со лба. Сперва в её подкрашенных глазках искрилось любопытство. Она даже сделала попытку привлечь к себе внимание присутствующе-отсутствующей пары, делая вальсовые па вокруг них в один из моментов, когда они были заняты едой. Но замечая, что внимания не привлекает, девушка огорчилась или разозлилась и перешла в наступление – в момент третьего (или десятого) брудершафта она просто встала за спиной у Гоголиады и резко сказала: "Кхе! Кхе!".
Где-то совсем рядом ударила молния.
Шопен встал из-за рояля, поклонился и растворился в пространстве у рояля.
Очнувшиеся любовники во все глаза смотрели на незваную гостью. Гоголиада со злостью, а Белый Дворник с любопытством и удивлением.
– А у меня всё щемило – вспомнишь ты о нас или нет!.. – капризно сказала девушка и выпятила губку. Дворник для неё не существовал, она говорила исключительно Гоголиаде. – Я так соскучилась, ну что ты о нас не вспоминала?! – и делано топнула ножкой в розовой туфле.
Вдруг Гоголиада заметила, что Белый Дворник смотрит в сторону Лили.
– Тс-с… – сказала она девушке полушёпотом, – Мне кажется… что он тебя видит…
Девушка, не обращая внимания на предостережение, продолжала капризничать:
– Это значит, мы – "всякие"? Гоголиада, это я – "всякая"? А я-то тебя люблю больше их всех! Ведь я самая простая, самая понятная… Нет! Я не простенькая, я!..
Это я тебя "пугаю"?! Я не могу тебя пугать!
Казалось, перекрыть словесный фонтан у девочки не представлялось возможным никому на свете. Её, как принято считать – несло. Колокольчик голоска звенел не
– Я тебя слушаюсь, я тебя слушаюсь, Гоголиадочка!
Не помогло – безумные глаза беллетристки в упор метали стрелы гнева. И тут Лили, вдруг, посмотрелась ей в эти самые глаза, как в зеркало и, молниеносно сменив страх на кокетство, искренне рассмеялась:
– Ой, у меня причёска распушилась! Смотри, я такая смешная!
Её настроения менялись каждую секунду и, что самое интересное, все эмоции были честными! Да, несколько более напыщенные, чем следовало бы, даже гипертрофированные, но – честные! Вдруг она резко повернулась к Белому Дворнику, который во все глаза продолжал на неё смотреть, и закричала строптиво:
– Ну что уставился! Ты что, видишь меня?
Дворник удивился ещё больше и медленно кивнул.
Гоголиада с девушкой так испугались и отшатнулись от ничего не понимающего Белого Дворника, словно рядом с ними оказался разъярённый бык. Первой взяла себя в руки Гоголиада, она как-то сжалась вся, словно даже и постарела. Грустно окинула Дворника взглядом и утвердительно уточнила:
– Вы её видите?
Белый Дворник подошёл к оправившейся от потрясения кокетке, взял её за запястье (причём девушка подняла к небу глаза от жеманства) и пощупал её пульс.
– Вижу, – сказал Дворник и ещё раз кивнул.
– Необъяснимо! – защебетала девушка на ухо Гоголиаде, – Он меня потрогал! Руками потрогал меня! Раньше никто, кроме тебя, нас видеть не мог…
Трогать её, видимо, также не могли. Лили погладила пальчиками себе запястье в том месте, где Дворник обнаружил пульс, выпрямила позвоночник как стебелёк и кокетливо поинтересовалась у мужчины:
– Как я выгляжу?!
Белый Дворник просто застыл в восторге и больше ничего не говорил. Лили приготовилась расстроиться и толкнула хозяйку в плечо:
– Он что, видит меня, но не слышит?..
Гоголиада снова взяла учительский тон, только теперь он не был похож на игру:
– Вы её слышите?
Белый Дворник снова кивнул.
– Кто вы? – лицо писательницы стало серым.
– Ты кто? – эхом повторила вопрос девушка и застенчиво улыбнулась.
– А ты кто? – спросил Белый Дворник девушку и потупил глаза.
– Кто вы!? – отрывисто и строго воскликнула Гоголиада.
– Ты кто-о? – нараспев повторила девушка и покраснела.
– А ты кто? – отозвался Белый Дворник, продолжая то опускать очи долу, то разглядывать розовые туфли незнакомки-Лили.
– Кто вы?! – Гоголиада.
– Ты кто-о-о? – девушка.
– А ты кто? – вторил Белый Дворник и откручивал у метлы ветку.
Гоголиада как-то вмиг потеряла интерес ко всему происходящему. Она отошла от присутствующих, прошла к столу, села, залпом выпила остывший чай и произнесла тихо, словно ставя точку:
– Вы такой же, как они…
Белый Дворник развёл руками и улыбнулся Гоголиаде:
– А я тут вот… подметаю.
Но девушка, видимо, решила не сдаваться ни за что. Она всплеснула руками и залезла на стол с ногами, причём Гоголиада едва успела убрать со стола бьющуюся посуду.