Гоголиада
Шрифт:
– Подме-таю!.. Как романтично!.. – прорвало молодую красавицу. – Я ждала! Я провела свои страстные ночи одиночества, оди-ночества, облака, плыли зловещие облака, ужасные кучи пара надо мной и я думала: это знак(!), он не придёт! Или нет, нет, придёт, разгонит все тучи, разметёт их с запада на восток и выйдет с горячими пальцами к моему ложу, а я… вот она я… в пеньюаре, лежу и благоухаю, как зимняя роза, отогрей зимнюю розу! Зима, ты видишь?! Эта ужасная, холодная зима! Немедленно отогрей розу!! Отогрей зимнюю розу!!!
– Лили,
– А чего он хочет?!! – вдруг, резко перестав паясничать, грозно спросила Лили.
Белый Дворник, видимо, пропустил последний вопрос Лили, впрочем, как и всё, что она тут наболтала. Он подошёл к Гоголиаде и шёпотом спросил у неё:
– Это твоя подруга?
Лили трусцой подбежала к Гоголиаде и зашептала в другое ухо:
– Я же подруга твоя, ну скажи ему, что я твоя подруга!
Где-то рядом снова полыхнула молния и раздался оглушительный гром, заполнив все закоулки огромного дома. Гоголиада вскинулась и гневно закричала:
– Не смей меня так называть! Я тебе больше, чем старшая сестра, я тебе больше, чем мать!
Лили гипертрофировано, с размаху упала на колени перед Гоголиадой и, взахлёб рыдая, запричитала:
– Ах, простите меня, пожалуйста! Я же только в начале вашего жизненного пути! Я же не понимаю ещё ничего, я же всё за монету принимаю! Я-то подумала: вы снова влюбились, вас снова обманут, а это просто вонючий дворник, вам просто скучно и хочется пофлиртовать, как я могла поду-ума-ать!
Гоголиада взяла голову Лили в свои руки, уткнула её заплаканное лицо себе в колени.
– Прекрати… что же вы меня в покое не оставите?.. вы мне даже забыться не даёте ни на секунду, я ещё не стара, мне надо жить, мне надо радоваться жизни этой поганой, я устала от вас! – и, подняв голову вверх, обрушилась на небо, – Память моя! Сволочь! Память моя, ты мне осточертела!!!
А потом, снова уронив очи долу, писательница погладила кудряшки Лили и уже в сторону, в пространство, плача тихо, почти беззвучно, прошептала:
– Отвяжись от меня, наконец! Оставьте меня… В покое…
Лили поднялась с колен, присела рядом с Гоголиадой, спина к спине и плакала уже по настоящему, всё её юношеское жеманство как рукой смахнуло:
– Как же мы оставим тебя? Ведь мы только твои, мы всегда с тобой, кто мы без тебя? Ведь ты влюбляешься, и я влюбляюсь, ты страдаешь, и я страдаю… я уже расту от страдания, я переполняюсь твоим страданием, я уже, право, самоё страдание! Всё, что есть во мне хорошего, приятного, трепетного, звенящего, вдохновенного, всё это уже просто написано и – всё! Как я всё это вспомню, если страдание стало моей сутью? А ты всё пополняешь это уже переполняющее меня зелье, эту отраву! Не мы тебя должны оставить, а ты должна нас успокоить.
Тишина в замке.
И только слёзы гулко звенят, ударяясь о каменный пол.
Всё это время Белый Дворник стоял за спиной у дам
Но, после последних слов Лили, Дворник на секунду задумался, посмотрел по очереди на обеих и заметил явное сходство этих двух очаровательных в своей особенной красоте лиц. Он наклонился к Гоголиаде и спросил:
– Так вы её… это…
Лили не дала ему договорить, она вскочила, на лету развернулась и крикнула в лицо Гоголиаде:
– А чего он хочет?!
Но на этот раз её проигнорировали.
Гоголиада ощутила, что ей зябко, или как говорил тут недавно Граф – "промозгло".
Она укуталась в шаль, подошла к камину. С Дворником она могла говорить и через спину, благо он её уже не так занимал.
– Да, я её создала.
Лили грустно кивнула и подтвердила:
– Да! Она мне не мать! Как плохо, что она мне не мать, а гораздо больше, чем мать!
Гоголиада продолжала, словно в помещении и не было никого, а это она так, сама с собой:
– Я беллетристка. Я пишу романы.
Лили подошла к Гоголиаде и обняла её сзади за плечи:
– Мы поём о себе, о чём же нам петь ещё?
Гоголиада уже только соглашалась:
– Да. Пишу я романы о себе, о ком же ещё можно написать честно? Вот такой я была, полюбуйтесь. А теперь они портят мне жизнь, они преследуют меня, они пользуются тем, что их не видят люди и появляются средь бела дня, они пугают меня, они не дают мне жить дальше…
Лили высунула голову у неё из-за плеча и заискивающе взглянула на хозяйку. Та обняла девушку, в голосе было поровну и грусти и любви:
– И ведь никому не расскажешь о вас, никто не может заглянуть мне в душу и помочь, посоветовать, что с ними делать, да просто пожалеть, наконец!.. это ужасно…
Белый Дворник деликатно покашлял, Гоголиада вздрогнула и посмотрела на него, как на сошедшего Бога. Белый Дворник прошлёпал к Лили и шепнул ей на ушко:
– А знаешь, почему она до сих пор ещё не собрала все экземпляры твоей книги… и не сожгла?!
Лили беззаботно сдула гуттаперчевую чёлку с красивого лба:
– Ну?.. Ну… – видно было, до неё стал доходить смыл вопроса Дворника. Она посерьёзнела или, сказать точнее – вмиг повзрослела, и уж совсем нетерпеливо прикрикнула: – Ну!!?
Белый Дворник улыбнулся, показав два ряда зубов и, так и не разжимая их, ядовито процедил:
– Ей ещё никто этого не подсказал.
Лили ещё успела пальчиком закрыть ему рот, мол, молчи, не подсказывай Гоголиаде столь простой и страшный способ!
И тут случилось второе за вечер музыкальное чудо.
Вдруг сама собой заиграла механическая шарманка, стоявшая до сего дня без движения со времён прабабушки Гоголиады. Сначала в ней что-то с лязгом хрустнуло, провернулось и заскрипело, а потом жестяночные и медные стаккато разнеслись по зале и Гоголиаде пьяняще захотелось танцевать.