Гоголиада
Шрифт:
Белый Дворник не стал спорить. Но заметно погрустнел. Он изменил позу, свесил ноги с камина, усевшись на столешнице, и развёл руками.
– В округе просто не сохранилось красивых домов, м*дам…
Чем-то понравился Гоголиаде этот наивный болтун с чужими туфлями. Она приревновала его внимание к мыслям о "какой-то психопатке". Что бы поболтать с ним ещё чуть-чуть, Гоголиада смягчилась:
– Впрочем, я уже согрелась, помогите мне сойти.
Белый Дворник на этот раз не заставил себя ждать, он вскочил с камина как ужаленный, впопыхах, да что там –
– Снизойти, м*дам!
Теперь они поменялись местами. Странно повела себя сама хозяйка дома: она, перед тем, как взять предложенную руку, словно акцентированно прощупала её пальчиками "на плотскость", убеждаясь, что перед ней не очередное "видение". Впрочем, кому-кому, а Белому Дворнику, видимо такие па были абсолютно безразличны.
Он провёл её к диванам, как королеву – высоко впереди неся её руку, причём едва касался своей ладонью её пальцев. Она подыграла – высокомерно повернула голову в его сторону и, не смотря в глаза приближённому, произнесла повелительно:
– И объясните, наконец, кто вы такой?
Белый Дворник усадил её на диван, сам встал сзади и осторожно принялся массировать ей плечи. Гоголиада сначала даже хотела запротестовать, взвиться оскорбленной кошкой и разнести тут всё вдрызг и пополам, но… обмякла, успокоилась и растворилась в мурлычущей волне его голоса:
– В Ирландии любят пиво, м*дам, в Бельгии предпочитают вино, в Англии глоточками цедят грог и отодвигают пальчик, во Франции нюхают коньяк, в Америке виски…
Гоголиада, перебивая, но всё же мягко и томно:
– В России пьют водку, кто вы такой, чёрт побери?
Белый Дворник не обратил внимания на её сарказм и продолжал:
– В Шотландии обожают джин. – И вдруг он наклонился к самому её уху и негромко, но отчётливо, низким голосом пророкотал, – Но везде… заботятся… о Душе.
Молчание обрушилось в душу Гоголиаде.
Тишина.
По закоулкам страха эхом пронеслись его слова. Она испугалась и отстранилась:
– Кто вы!?
Показалось, что Белый Дворник немедленно потерял к ней интерес.
Он отошёл в тот угол, где она увидела его впервые, опять сел на корточки и принялся перекладывать оставшийся там мусор с пола в дырявые карманы своих белых штанов. Использованные хлопушки, конфетти и прочий хлам вылетали обратно из дыр, и Дворник снова их собирал, ничуть не смущаясь. Словно и не было в его жизни встречи с хозяйкой дома, и не интересовало его в этом мире ничего, кроме вот этого мусора, который собирается вновь и вновь. На лице Белого Дворника даже появилась мечтательная улыбка. А почему бы и нет? Он занят делом. Его не волнуют вопросы бытия, он – океан, а все волны где-то там, на поверхности и какое ему дело до них?
– Кто вы? – повторила Гоголиада ещё строже.
– А я здесь вот. Подметаю… – был ответ.
Поняла Гоголиада, что таким образом с ним нельзя. Ничего не добиться от него таким образом. Игриво расположилась в диване и игриво же произнесла:
– А можно задать вам прямой вопрос? Вы мне не привиделись?
Белый
– Вот есть мусор, и я его убираю. И нет его больше. Вот есть я, а лет через сто уже и неясно будет, привиделось ли кому моё бытиё, а то может, и было на самом деле! А Козьма Прутков! Видимо! Всё-таки! Существовал!!!
Потом Дворник начал просто шутовать – подкрался к Гоголиаде, тихонько взял двумя пальцами её кисть и потрогал её кистью себя за плечо. Потом за грудь, и уж после почесал свою шею её пальцами. Видимо, эта пантомима означала, мол, на, проверь, теперь видишь, чувствуешь, что я не привиделся, что я – на самом деле! Гоголиада весело засмеялась от этих дурачеств. А Дворник и не думал успокаиваться, он свободной рукой вынул из кармана телогрейки белый платок, акцентировано обтёр ладонь и пальчики Гоголиады (видимо, от своих якобы отпечатков), затем с наслаждением понюхал платок и с ещё большим удовольствием повязал этот платок себе на шею как талисман.
Гоголиаде захотелось пожаловаться этому смешному человеку на себя. Он угадал её мысли, перестал дурачиться и сел рядом. Какое-то время они молчали и только пальцы их рук, скользя по поверхности дивана, приближались друг к другу, пока не сомкнулись. Это не было объятьем в буквальном смысле слова. Переплелись только пальцы их рук. Но это было самое крепкое, самое нежное объятье в её жизни.
Дыхание перехватило, и сердце затаилось, дабы не вспугнуть мгновение единения пальцев и душ.
– Над нашим городом два года летали чайки… – тихо сказал Белый Дворник, – прямо по улицам… и летом… и зимой… а уж месяц как летают вороны.
– Они неприятно спрашивают: "Как?! Как?!" – благодарно отозвалась Гоголиада.
– Им не интересно! На самом деле – им не интересно…
– Я уже третий день подряд вижу похороны.
– И я их вижу. Хоронят почему-то именно в обед. Тот, кто придумал хоронить в обед, изрядно голодал.
Гоголиада также почувствовала голод. И это после бала! Смешно. Она согласилась:
– Я третий день не могу обедать. Я не могу в обед есть.
Наверное, для Белого Дворника эта тема была всё же актуальней, чем для неё. Он сглотнул и продолжил:
– Я тоже в обед не ем… Но мне спокойней!.. Я гляжу на похороны и думаю – ну, даже если бы у меня дымился на столе обед, я бы всё равно расхотел бы его съесть.
И мне спокойней… Пусть уж в обед хоронят.
Гоголиада почувствовала искреннее уважение к этому голодному мудрецу. Вот уж кто повидал на своём веку, вот уж кого жизнь потрепала. Он напоминал ей отца, которого она едва помнила и в большей мере придумала себе. Он напоминал ей её дедушку, таким, каким тот непременно должен был быть, если б сохранился в её памяти. Он был ей чем-то очень-очень родным человеком. Может быть, он так же думал, как она, может, так же ощущал жизнь. Она склонила свою голову ему на плечо и проговорила: