Год сыча
Шрифт:
– Со смертью играешь, сыч, – по-волчьи ухмыляется Француз. – Объясни, на кой хрен мне это было нужно?
– Попробую. Ты умнее Клыка – образованный чел, сын уважаемых родителей. А получалось, что обыкновенный бандюган тобой командовал. И кусок ему отламывался не в пример солиднее. Непорядок. И захотел ты стать президентом компании. Для чего нужно было всего-то – устранить Клыка.
Действовать начал решительно. Сначала приучил Лету к наркотикам и сдал в заведение Серого. Затем через своего человечка – Катушку –
– Слишком сложно, сыч, – морщится Француз. – Гораздо проще нанять киллера.
– Не скажи. Представим, что киллер выполнил заказ. Клык дал дуба. Ты стал президентом. Но… Последнему тупорылому идиоту ясно: убивает тот, кому смерть данного конкретного индивида выгодна. А кончина президента «Одиссея энд Орфея» выгодна конкурентам и тебе. Выбор невелик. Так что если менты тебя за пятую точку не сцапают, у своих будешь на подозрении. Что, кстати, мы сегодня и имеем: ты всего лишь и. о. Не торопится братва боссом тебя ставить.
А теперь рассмотрим вышеизложенный вариант. Лета пришьет Клыка, охранники ухлопают ее, и все шито-крыто.
Гляди, как грациозно получается. Шахматная партия, да и только. Наркоманка Лета прикончила бандита Клыка. Что, прежде всего, подумают менты? Рядовая амурная разборка. Он, подлец, поматросил и бросил, а она вколола приличную дозу и прихлопнула неверного полюбовника. Ну а если копнут поглубже и отроют связь между Клыком и убийством Летиного папани, так опять же здесь типичный случай сведения личных счетов, месть за отца. Какой Француз? Он рядом не стоял.
– А где доказательства, сыч?
– Есть Лета, Катушка. Порассказать они могут немало.
– Договорились, – усмешка кривит надменные, четко очерченные губы Француза. – Послушаем твоих свидетелей. Но учти: окараешься – башки не снесешь.
– Ты потому такой уверенный, что Лета мертва. А насчет Катушки уже сегодня подсуетишься, чтобы девчонка испарилась.
– Как мертва? – подает голос побелевшая Лариса.
– Сведения верные, – мягко говорю я. – Ваша дочь как убийца стала уже не нужна, а знала она слишком много.
– Послушай, Лара, – примиряюще обращается к ней Француз. – Ты же умная женщина. Половина из того, что он наплел, – домыслы…
– Ты спал с моей дочерью, тварь! – вскочив, кричит Лариса. – А ведь клялся жизнью матери, что у тебя ничего с Леточкой не было. Ты сделал ее наркоманкой, ты ее убил… Джерри!
Псина уже на лапах и готова к бою. Один из телохранителей торопливо лезет за пазуху, доставая пистолет.
– Ла-ра! – повелительно звенит голос Француза. – Ты одной ногой в тюряге. Второй хочешь туда залезть?
Повисает тяжелая пауза. Лариса медленно опускается
– Во-первых, – уже спокойнее продолжает Француз, – не очень-то верь сычу, напридумывал он с три короба. А во-вторых, ради башлей ты спала со мной. Потом из-за башлей угрохала Клыка. Нехорошо. Так дела не делаются. Хотя бы меня заранее предупредила, не натворили б мы столько глупостей… Остынь, Лара. Мы одного поля ягоды, как-нибудь договоримся. А вот ты, – с брезгливой гримасой он поворачивается ко мне, – лишний на этой земле.
На меня уставляется десяток глаз, включая Джеррины. Причем ярость плещется только в собачьих. Гляделки охранников пусты. Ланьи глаза Француза беззлобны и ироничны. Лариса глядит с жадным нетерпением, как некогда римские матроны на поверженных гладиаторов.
Пытаюсь их урезонить.
– Ребята, давайте жить мирно. Какой вам прок от моей смерти?
– Да ты хохмач, сыч, – томно произносит Француз. – Я с тебя удивляюсь.
– Ладно, кончите вы меня, – не сдаюсь я, защищая свою единственную жизнь, – куда тело денете?
– Не бери в голову, это наша забота. Твоя задача – сдохнуть, не сильно пукая.
– Я кричать буду.
– А у нас стены звуконепроницаемые, – злорадно заявляет Лариса.
Француз молча кивает. Охранники двигаются на меня, безучастные, как роботы. В ручищах одного из них – того, что с лошадиной мордой, – будто сама собой возникает стальная цепочка. И все остальное пропадает из поля моего зрения – кроме безжалостной стали, которой надлежит стиснуть мое горло и пресечь дыхание.
– Помогите! – орет из меня перепуганный насмерть маленький Королек.
Попятившись, натыкаюсь на огромную антикварную вазу. Гром падения драгоценного сосуда сливается с горестным вскриком Ларисы и чудовищным грохотом в передней, где, похоже, выламывают дверь. В то же мгновение в комнату со слоновьим топотом врываются менты, неистово ревя: «На пол!» Послушно растягиваюсь на узорчатом ковре и затихаю.
Громыхают два выстрела, сливающиеся с визгом. Падает что-то тяжелое. В разящий порохом воздух ввинчивается отчаянный крик: «Джерри!» Лежу, нюхая персидский ковер. Пахнет он ничуть не лучше дешевого.
– Вставай, поднимайся, рабочий народ, – насмешливо гудит Акулыч, не слишком почтительно хлопая меня по заднему месту. – Тебе, погляжу, шибко понравилось валяться. Оно и понятно: лежать завсегда приятнее, чем стоять.
Выпрямившись в полный рост, обозреваю окрестность. Камуфляжные гости надевают наручники поверженному Французу и его телохранителям. Лариса бьется в истерике, обнимая Джерри, без приказа кинувшегося грудью на пистолет, гладит, называет ласковыми уменьшительными именами. Как ребенка. Похоже, свирепый преданный пес – это было все, что оставалось в ее наперекосяченной жизни. Его – единственного – она действительно любила.