ГНОМ
Шрифт:
— Не слишком ли сильно сказано? Вы, как я вижу, выжили…
— Да, сэр. День и ночь, круглые сутки над головой кружат тяжелые четырехмоторные машины. Это очень крупные аэропланы, не меньше "Либерейтора", но полет их проходит на такой высоте, что рассмотреть можно только в достаточно мощный бинокль. Небо расчерчено белыми следами. Они видят, фотографируют и записывают все. Каким-то образом наблюдение ведется и ночью, и ночные бомбардировки прибывающих резервов вовсе не редкость. С очень неплохой точностью, сэр, равно как и ночные артобстрелы. Каждая батарея, каждый танк, каждый грузовик… расчеты все время ощущают себя как бы под прицелом снайпера, и это не так уж далеко от истины. В прифронтовой полосе русские зажигательными бомбами выжигают все леса, все рощи, все мало-мальски заметные заросли кустарников, чтобы у германских войск не было укрытия. Германия превращается в пустыню. Солдаты говорят, что несколько раз в день, иногда несколько десятков раз происходит обстрел отдельных целей. Просто прилетает пятнадцать-двадцать крупнокалиберных
— Наступает день, все идет, как обычно, а потом вдруг все смолкает. Ни одного выстрела, ни одного взрыва. У солдат белые лица и такие глаза, как будто они уже умерли. Тихо, а потом едва слышно возникает далекий, мягкий гул. Это идут груженые "минской смесью" тяжелые бомбардировщики, сравнительно немного, они и вылетают издали, и идут к разведанным целям небыстро. Колоссальные стаи фронтовых бомбардировщиков присоединяются позже, поднимаются, занимают свое место над строем тяжелых машин, начинают качать свой извечный маятник истребители. Кроме далекого, становящегося все более громким гула, ничего не слышно, а потом тяжело взрагивает земля. По ней звук распространяется куда быстрее, чем по воздуху, и обгоняет снаряды. Те, кто затеяли это, норовят, чтобы и бомбы, и РС, и основная масса артиллерийского железа от первого залпа обрушилась на разведанные позиции врага одновременно: считается, что таким образом эффект больше, нету места, где можно было бы спрятаться на время. Добиться такого рода совершенства не удавалось ни разу, но адресат никогда не жаловался. К примеру, на территории, где "минскую смесь" применяли в соответствии с так называемой "Таблицей № 1" войска противника оказывались уничтожены.
Это не значит, что всех убивало, нет. (Так не бывает, есть люди, пережившие Хиросиму в трехстах метрах от эпицентра и прожившие потом более полувека.) Смерть, увечье, тяжелая контузия, психоз или прострация, когда человек сидит, ни на что не реагируя, способный только к пассивному подчинению, просто полная деморализованность, так или иначе, — войска не было. Не оставалось способных к сопротивлению. Но согласно 1-й таблице действовали относительно редко. Только против особо укрепленных пунктов позиции. Вот в Кенигсберге, к примеру, довольно часто. А против полевых укреплений значительно реже. По большей части хватало и "Таблицы № 2". Вокруг, доставая, кажется, до неба, с грохотом встала стена пламени…
— Собственно, это можно считать концом рассказа, сэр. Довольно длительный промежуток времени выпал из моей памяти. То, что было перед этим, видимо, слишком сильно для слабого человеческого рассудка. Мне показалось, что весь мир вокруг одновременно взорвался, вспыхнул, обрушился, а потом разлетелся в клочья и погас. Когда я пришел в себя, вокруг, куда не кинешь взгляд, простиралась серая равнина, сплошь покрытая воронками, некоторые из которых еще дымились. Иногда они располагались так густо, что как-то заходили одна на другую. Я находился, можно сказать, в тылу и теперь смог видеть, как по месту, недавно бывшему передним краем, сплошным потоком шли русские танки и грузовики. Впереди – тяжелые танки и самоходные орудия большого калибра, с очень толстой лобовой броней, не боящейся огня случайно уцелевших орудий, не слишком много, редкой цепью и в сопровождении штурмовых групп саперов, а за ними уже все остальное, многие сотни танков и грузовиков, сэр. Насколько хватает взгляда. И еще копоть. Откуда-то множество хлопьев жирной копоти, как черный снегопад с серого неба, затянутого густой дымкой. Через нее не просвечивало солнце. Вокруг не было никого из тех, кто был со мной до обстрела. Ни трупов, ничего. Может быть, они остались живы, не знаю. Убрели куда-нибудь, даже не понимая, куда идут. А через нацело опустошенную равнину, которую они пытались защитить, совершенно безнадежная попытка, я знал это каким-то непосредственным знанием, сэр! — теперь нескончаемым потоком, безбоязненно валят победители. Поодиночке в редкой цепи и небольшими колоннами. Размашистым шагом или этакой привычной, собачьей рысцой. Опять танки, опять бесконечные колонны грузовиков и пешие. Нескончаемые и неутомимые. Не старики и не дети. Энергичные, ловкие молодые мужчины, твердо знающие, куда идут. И непонятно становится сэр, сколько правды содержится в сводках о миллионах и миллионах убитых или взятых в плен. Это уже нельзя назвать просто войной, даже самой страшной, — Уоллес отрицательно помотал головой, — это НАШЕСТВИЕ. Не в человеческих силах его остановить.
— Но вы все-таки уцелели.
— Да, сэр. Был немало удивлен и, откровенно говоря, рад этому обстоятельству. Но потом мне в голову пришла странная мысль: судьба нашей группы. Она на самом деле дьявольски показательна. Нас было пятеро. Кэдоген пропал без вести. Росуэлл пропал без вести. Чарли Твид чудом
Премьер-министр молча, не отрывая тяжелого взгляда и не моргая, смотрел, как пытается руками удержать дрожащую, буквально прыгающую нижнюю челюсть блестящий офицер, храбрец, как говорится, "испытанный всеми родами смерти", потомственный военный, красавец аристократ. Сломанный человек.
— А главный ответ на главный же вопрос заключается в том, что они, похоже, нашли способ, при помощи которого вполне-вполне смогут приручить немцев. Поэтому основной сценарий в том случае, если вы – не раньше, чем через три месяца! — высадитесь и начнете им угрожать, состоит в том, что они поднимут перчатку. Это обозначает захват Бельгии, Голландии и Франции, причем вас снова искупают в Проливе, и, наверное, окончательно. Думаю, что Францию они официально оккупировать не будут: навяжут договор на аренду территории, и будут вести себя подчеркнуто прилично. После этого начнется самое интересное. Они мобилизуют немцев и начнут строить авиазаводы и аэродромы. Десятками и сотнями. А может быть, обойдутся только аэродромами, потому что мы не имеем понятия о мощности их производственной базы в глубине страны. А еще верфи. Видите ли, господин премьер-министр, для броска через Ла-Манш вовсе не обязательны особо мореходные суда с выдающимися ходовыми и скоростными качествами. Хватит чего-то вроде огромных плотов, сплошь утыканных пушками, в том числе линкорного калибра, со скоростью шесть-семь узлов, и прикрытых с воздуха несколькими тысячами самолетов. С вашим опытом лорда Адмиралтейства вы куда лучше меня знаете, что именно это может быть. Дешевый, одноразовый примитив, слепленный по самым недорогим технологиям. Они себе могут это позволить, а вы, с вашей империей, нет, потому что вам необходимы НАСТОЯЩИЕ корабли и вы не можете позволить себе траты на одноразовые… изделия. Тогда им останется дождаться двух дней хорошей погоды.
— Мы не будем ждать, сложа руки.
— Разумеется. Втянуть вас в воздушную бойню с превосходящими силами – это как раз то, что им нужно.
— Мы справились с джерри.
— И они тоже. Вот только слово "справились" имеет не одно значение. Между ними есть маленькая разница: вы отбились, а они – расправились. Но это не главное. Главное – что ваши дома, ваша производственная база тут, а их – в Сибири. Они будут бомбить вас, а вы – немцев с французами, на которых им, в общем-то, наплевать. Постепенно, при этом довольно быстро, они выведут из строя основные порты Острова и критический объем грузового тоннажа. Кстати, их реактивным бомбардировщикам вам пока противопоставить просто нечего, а весь остров вплоть до Шотландии попадает в радиус их действия. У русских они выполняли роль чего-то вроде авангарда, подавляющего ПВО, за которым следовала остальная ударная авиация. Сейчас их примерно полторы сотни, но число, несомненно, будет возрастать. А когда вы, не выдержав, накинетесь на главную базу их высадочного флота, они примут бой. Выиграют или проиграют, а только вы в любом случае надолго останетесь без дееспособного флота и без моряков, которых они обменяют на пушки, суперпонтоны, импровизированную морскую пехоту и сколько-то самолетов. Свои потери они возместят сравнительно легко и быстро, а вот ваши могут оказаться невосполнимыми. Боюсь, никогда.
— И?
— Да, собственно, все. Совсем. В сухом остатке имеем небольшой, голодный, лишенный ресурсов остров, с дрянным климатом и слишком большим для него населением, никому особенно не нужный. В этом случае США просто придется взять на себя заботу о Британской Империи. Хотя бы для того, чтобы подданных Короны элементарно не вырезали туземцы. Время, Уинстон. Если хотя бы год. Хоть полгода… Да нет, полугода все равно не хватило бы.
Черчилль молчал несколько минут, глядя на собеседника в упор, а потом резко, рывком отвел взгляд, издав странный, неприятный звук, нечто среднее между невеселым смешком, скрежетом и сморканием.
— Как спокойно вы об этом говорите…
— Не правда ли? Очевидно, привык, пока думал обо всех этих вещах. Слишком долго думал. У меня от этих мыслей все время звенит в ушах, как будто сверчки поют, знаете? И все чаще давит затылок. Забавно, говорят, что апоплексия грозит прежде всего полным, краснолицым коротышкам без шеи. Может быть, это и так, только иные мысли, кажется, куда более существенны, чем особенности телосложения… Да, к чему это я? К тому, наверное, что мы, даже самые неукротимые из нас, все-таки смиряемся с иными мыслями. Как, например, с мыслью о собственной смерти. Как уже говорил наш общий друг, Германия будет раздавлена, Уинстон. К его словам могу добавить одно: не только самим русским, но и остальному миру вполне очевидно, что раздавлена, с самыми несущественными оговорками, о которых, для удобства, скоро перестанут упоминать, именно русскими. Это чертовски несправедливо, но воспринято будет именно так, уверяю вас.
— Но ведь это обозначает Советы в самом сердце Европы!
— Боюсь, что так. Такова цена крови, которую мы сберегли, думая, что сможем обойтись деньгами. Или преимущественно деньгами. Как оказалось, при покупке некоторых вещей часть оплаты необходимо вносить именно в красной валюте.
— И это навсегда?
— Во всяком случае – надолго. Будем надеяться, что они не смогут переварить ТАКОЙ кусок.
— Эта перспектива представляется мне, господин президент, более, чем туманной.