ГНОМ
Шрифт:
Стоит ли говорить, что ни с какой модификацией ничего не вышло. "Ту-10Т" был, по сути, новой машиной. Для других скоростей прежняя аэродинамика, так же, как и прежний профиль крыльев, не годились вообще. Равно как и профиль, размеры и сама конструкция оперения. Его двигатель, турбовинтовой "ВМ-1" безусловно являлся выдающейся конструкцией: а, будучи на 63-м не чужаком каким-нибудь, как некоторые, а насквозь своим, плоть от плоти, одним из основоположников, все возможности к ускорению работы он использовал полностью, до донышка. Архип Иванович не поссорился с Владимиром Яковлевичем: ознакомившись с проектом и изделием, он только развел руками, покрутил головой и пожал Макульскому твердую, костистую руку. И то сказать: чего чемпиону по конькам ревновать к успеху чемпиона по гимнастике?
К тому моменту, когда начато было серийное производство "Ту-10Т", на Казанском авиазаводе
Генерал-полковник Богданов был такой не один. Таких было чуть ли не большинство. В бесконечных боях, сверхчеловеческих усилиях, в неусыпных хлопотах и предельном старании, они не заметили, как неистовый напор наступления выплеснул их аж на правый берег Одера, и в некоторых местах от передовых частей 1-го Белорусского фронта до пригородов Берлина оставалось шестьдесят семь километров. Когда Островецкая группировка сдалась, когда шестидесятитысячная Познанская группировка оказалась надежно и умело блокирована в городе и лишена всяких перспектив хоть как-то повлиять на ход боевых действий, а то, что еще осталось от группы армий "А", продолжало тащиться на запад вслед подвижным группам советских войск, со всем этим надо было что-то делать. Да, конечно, мощная восточно-померанская группировка представляла собой определенную опасность, но, откровенно говоря, ей было, чем заняться со стремительно наступающими Карельским, Ленинградским, прибалтийскими и северо-белорусскими фронтами. Всем как-то вдруг стало ясно, что просто продолжать делать то же, что делали, и в прежнем ключе, становится некоторым образом невозможно. Требовалось что-то еще, на каком-то совершенно новом уровне.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
Августовская аргументация
Очередная встреча Большой Тройки, организованная преимущественно по настоянию британской стороны, состоялась пятого августа, в Ялте. Товарищ Сталин, пожалуй, никогда не был столь откровенен. По крайней мере – последние лет пятьдесят. Существует парадокс: фальшивку с подлинником спутать куда легче, нежели подлинник с фальшивкой. Когда человек высказывается по какому-то серьезному вопросу откровенно и без сколько-нибудь значимых недомолвок, это чувствуется практически безошибочно. Особенно такими зверями, как сэр Уинстон Спенсер Черчилль и Франклин Делано Рузвельт. И производит сильное впечатление, более, чем что-либо другое. Впоследствие он и сам задумывался: говорил ли он правду этим бесконечно далеким и чужим людям, по крайней мере один из которых был настоящим, форменным врагом. Это когда человек ненавидит тебя от души, вне зависимости от того, пересекаются ваши интересы или нет. Иррационально. И тогда Вождь пришел-таки к выводу: это был редкий случай, когда он сам не знал, были его слова правдой, или нет. Они вполне могли ею быть, а проверять не было никакого резона. Просто вредно. Эта внутренняя убежденность, безусловно, добавила убедительности его словам. Но этого в данном случае было мало: ему совершенно необходимо было, чтоб в этот момент все сошлось одно к одному совершенно точно.
(Примечание редактора. Приведенная ниже речь И.В.Сталина на одном из заседаний Большой Тройки застенографирована 06.08.1943 года Екатериной (Кэтрин) Робинсон, в девичестве Кетован Пахлавуни. С какой стати Государственный Департамент искал стенографистку с безукоризненным знанием русского, чтобы при этом непременно знала грузинский, теперь уже, пожалуй, и не установить. Сравнение с параллельно проводившейся звукозаписью свидетельствует об очень высокой точности и полноте восстановленного текста. А еще, на взгляд редакции, о, как минимум, двойственном отношении стенографистки к Сталину. Или к Джугошвили? Наряду с подлинником стенограммы, наряду с беловым вариантом ее расшифровки, она взяла на себя труд оставить после себя еще и такого рода свидетельство. Впрочем, судите сами.)
" – Ви, очевидно считаете, — говорил Верховный Главнокомандующий, обводя собеседников медленным взглядом, — что Сталин является всэвластным правителем Советского Союза? Что слово его – закон, и ему… сойдет с рук любой
Я обладаю властью только постольку, поскольку делаю то, что хотят они, и только до тех пор, пока у меня это получается. В этом моя власть ничем существенным не отличаюсь от вашей. И если я всерьез встану на их пути, — он мимолетно усмехнулся, показывая собеседникам, что, вроде как, шутит, — вовсе нэ факт, что верх останется за Сталиным. Скорее, это они съедят Сталина, как муху, если он заденет интересы слишком многих. Мэня нэ поймут, если я остановлю Красную Армию сейчас, в двух шагах от Берлина. Мне нэ дадут этого сделать. Господа, правильнее всего было бы… смириться с тем, что Германия будет раздавлена в ближайшие месяцы, как с непреложным фактом. Так же, как и с тем, что армия победителей считает разгром фашистов почти исключительно своей заслугой.
Затягивать войну сейчас, когда нэмецкие войска дезорганизованы, обозначало бы обречь на смерть еще десятки тысяч молодых людей. Как объяснить людям, во имя чего такие жертвы?
Нэ давать генералам воевать так, как они считают нужным, значит мешать им. Значит, товарищ Сталин либо глупец, либо предатель и убивает своих, ни в чем нэ повинных людей бэз всякого смысла и ползы. — Он, оглядев собеседников, медленно покрутил головой. — Я нэ буду в угоду каким-то посторонним — да каким угодно! — соображениям делать свою работу Верховного Главнокомандующего плохо, это не по-мужски.
Серьезных причин для того, чтобы прекратить боевые действия и начать переговоры о чем-либо, кроме бэзоговорочной капитуляции, просто нэ существует, и ви нэ сможете назвать мне ни одной."
— Блестяще, Уинстон. Ни одной фальшивой ноты! Как это ни смешно, я не мог отделаться от впечатления, что он и впрямь верил в то, что говорил.
— Не пойму, — Черчилль с усилием, как будто у него плохо гнулась шея, поднял на Рузвельта взгляд, — о чем вы говорите? Только что он, по сути, заявил, что не собирается выполнять прежних договоренностей, а вы восхищаетесь тем, как ловко он это обосновал…
— Я ничего не слышал относительно какого-либо пересмотра договоренностей. Только о том, что не прекратит боевых действий, пока немцы не капитулируют.
— Сейчас не время для формальных разговоров. Продвижению его войск должен быть положен надлежащий предел!
— Могу только процитировать маршала Сталина: с какой стати? И добавлю от себя: каким образом?
— Завтра следует предельно жестко обозначить нашу общую позицию.
— Вы говорите… о чем-то вроде ультиматума?
— А хотя бы и так! Кстати, вы, не я, первый произнесли это слово.
— Замечательно! И чем вы готовы прямо сейчас, завтра, подкрепить СВОЮ позицию? Чем именно вы напугаете робкого и слабодушного маршала Сталина настолько, чтобы он отказался от победы, оплаченной такой кровью?
— Вы, возможно, не знаете, господин президент, но это не первый случай в наших отношениях с Россией. Были исторические прецеденты. И они тогда прекрасным образом убрали свои лапы от Стамбула и Проливов, натолкнувшись на твердую позицию… цивилизованных стран.
— Вы говорите об угрозе применения вооруженной силы? Хорошо. Я не против, потому что меня самого вовсе не устраивает развитие событий. Только давайте все обсудим трезво, без лишних эмоций. Вы готовы? Тогда начнем. Не знаю, как у вас, а у меня сложилось впечатление, что маршал Сталин сегодня обозначил свою окончательную позицию: повлиять – могу, прямо остановить войска в связи с какими-то вздорными обстоятельствами, непонятными армии и народу – не могу, делать это окольными путями, мешая правильному ведению боевых действий, не хочу и не буду. Это непробиваемая позиция. Вы начнете угрожать, он вам повторит то же самое, только с большим раздражением. Далее. Когда у нас планировалась высадка на континенте? В мае следующего года? Тогда практический вопрос: сколько вам потребуется времени, начиная с этой минуты, чтобы высадить во Франции или Голландии столько войск, чтобы они могли хотя бы обозначить присутствие на континете? То есть не менее восьми-двенадцати дивизий? Не менее месяца, не так ли? Понятно, при соблюдении целого ряда условий: немецких войск не будет, или же они не сопротивляются.