Гнездо орла
Шрифт:
Роберт не знал, сколько прошло времени; у него онемела рука и начало так ломить шею, что он едва терпел. Но что оставалось делать?! Фюрера нельзя оставлять без присмотра. Он не должен сейчас впасть в какое-нибудь невротическое состояние, депрессию, прострацию и тому подобное.
Но шея болела, и Роберт решился выпрямиться. Открыв глаза, поискал свой браунинг.
— Вот он, — кивнул Гитлер. — Вы уснули с ним, прямо у виска. Это… тот самый?
— Меня замучил один сон, — начал Роберт. — Она… приходит ко мне и просит отдать эту «игрушку».
— Отдайте его мне! Пусть… — резко повернулся Гитлер. Он хотел сказать: «Пусть ко мне приходит!». Но вскочил и подошел вплотную к плите.
«Начинается», — подумал Лей, пряча браунинг подальше за пазуху.
Он никогда по-настоящему не верил в силу чувства Адольфа. Гели Раубаль помнилась ему простенькой и легкомысленной. Эта девушка только начинала выбираться из своего невежества, и, возможно, со временем, из куколки и вышло бы что-нибудь с крылышками. Правда, Маргарита считала ее талантливой, а Эльза Гесс — отмеченной и еще какими-то особыми дарами ума и сердца. Впрочем, дело-то было не в Ангелике.
Феликс Керстен, например, утверждал, что гипертрофированный эгоцентризм часто не позволяет человеку переступить черту родственного, кровного круга — отсюда и происходит взаимное тяготение родственников.
— Так, отдадите? — едва слышно переспросил Адольф.
— Не сейчас. После, — так же мрачно, но внятно ответил Лей.
— Хорошо. После. А… правду скажете?
Правду… Это только Маргарита тешит себя тем, что знает ее. Кажется, она даже предлагала рассказать Юнити… Все-таки напрасно он тогда не спросил.
Роберт поморщился ненужным мыслям.
— Чтобы любить вас, нужны силы. Она их в себе не нашла. Вот правда, — твердо ответил он. — Девочка просто испугалась.
Гитлер медленно повернулся. Его взгляд, нацеленный на Лея, должно быть, прожег деревянную спинку скамьи у того за спиной.
— Вы… так думаете? Вы убеждены?
— Она сама мне сказала. Когда мы с ней искали в тот день художника, она сказала, что не хочет причинять вам боль, потому что любит слишком сильно. Она сказала, что любит так, как нельзя любить в этом мире. С художником же все проще. С ним она ходит по земле. Она собиралась бежать с ним. Они даже уехали в машине Гесса. Но вернулись. Она вернулась, я думаю, потому, что и в этом простом мире ощутила себя чужой. Она как будто потерялась между двух миров. И испугалась, бедняжка.
Лей говорил скорее равнодушно, устало, как о само собой разумеющемся, давно понятом и несложном деле, хотя и печальном. Он сразу выбрал эту тональность и не ошибся. Адольф жадно слушал, подавшись вперед и сгорбившись; сведенные судорогой губы подрагивали.
«Вот на этом бы и закончить», — размечтался Лей.
По всей Вене третий день гудели колокола; гул и звон хорошо были здесь слышны. Они напомнили Роберту о том, что этот напряженный, ушедший в себя человек, уязвимый для воспоминаний о надежде на счастье с женщиной и, по-видимому, уже навсегда одинокий, все-таки не только кумир, на которого молятся миллионы… И Роберт не то чтобы устыдился,
Он встал и несколько секунд постоял у спрятанной под цветами плиты. Потом кивнул фюреру и пошел прочь. За воротами рядом с его машиной стояла машина Гитлера. Лей подождал немного. Гитлер медленно шел к выходу по усыпанной мраморной крошкой кладбищенской аллее, шел устало и тяжело, но уверенно.
— Вы куда сейчас? — спросил он Лея. — Хотя, у вас ведь здесь семья.
— Маргарита с детьми в опере, — ответил Роберт. — Вы сегодня обедали?
— Рудольф поручил вам за мной присматривать? — усмехнулся Гитлер. — Кажется, мы что-то ели в посольстве.
— Это было в одиннадцать часов. Может быть… На площади, у оперы есть ресторан. Меня там ждет один славный малый с интересной информацией, предназначенной для Рудольфа… Но, думаю, он и с нами поделится.
— А этот славный малый меня не испугается? — снова усмехнулся Гитлер.
Они вдвоем сели в машину фюрера. Гитлер легко понял, кто ждет Лея на оперной площади, и с какой информацией — тоже догадался. «Островная активность» Гесса (так он называл контакты с англичанами) всегда его настораживала, и более всего тем, что Рудольф неохотно рассказывал о ней. Но теперь, видимо, решился посвятить своего фюрера в английские дела и попросил Лея свести его, при возможности, с Альбрехтом Хаусхофером, который и ждал сейчас Роберта в уютном кабинете дорогого венского ресторана.
По дороге Гитлер задал Лею вопрос, который его интересовал пока чисто по-человечески. Он уже задавал этот вопрос Геббельсу и Герингу и был поражен тем, как сошлись в ответе эти антиподы.
— Скажите, Роберт, чем вам неприятен Борман? Что вы имеете против него?
— Ничего не имею. Идеальный функционер, — ответил Лей.
(«Прекрасный исполнитель», «администратор на все времена», «надежен, как смазанный механизм», — варианты уже дававшихся ответов.)
— Но за что вы его не любите?
— У Мартина много достоинств, полезных для дела, а его недостатки — продолжение этих достоинств.
— Это все слова… — Гитлер нетерпеливо поморщился. — Если не хотите, не отвечайте.
— Что вы сделаете с человеком, который нечаянно наступил вам на ногу? — вместо ответа спросил Лей.
— Да ничего… Отойду от него подальше.
— А с тем, кто наступил нарочно?
— Ну, может быть, и отвечу… чем-то в том же роде.
— А Борман в обоих случаях поступит так, как вы во втором. И без «может быть».
(«Ничего не забывает, в прямом и переносном смысле», — Гесс. «Если его птичка сверху обпачкает, он ее непременно выследит, отловит и голову свернет», — Геббельс.)
Гитлер усмехнулся:
— У вас есть доказательства?
Доказательств у Лея было предостаточно, но начни он их перечислять, это, пожалуй, совсем бы уж стало дурно попахивать.
— Вы помните, что произошло вчера? — ответил он снова вопросом. — С Борманом, я имею в виду?
— Да… Он был какой-то встрепанный. А! Ему же пришлось с трибуны говорить! — Гитлер засмеялся. — Для Мартина это тяжкое испытание.