Гнездо орла
Шрифт:
— Так получилось, — объяснил Лей. — Мы с ним вчера одновременно оказались в Академии права: я там должен был выступать, а он в архиве рылся. Но неожиданно позвонил Гиммлер — нужно было срочно ехать. К кому же еще мне было в такой ситуации обратиться, как не к товарищу по партии, который находился ближе других?! Речь была формальной, из общих мест, текст я ему оставил.
Гитлер все смеялся.
— Так вот, я убежден, что старина Мартин при первой же возможности устроит мне какую-нибудь публичную пакость, непременно эффектную, у всех на виду, — подытожил Роберт.
Оперная площадь была ярко освещена
Свита фюрера, подражая вкусам своего вождя, пришла послушать Верди для развлечения, однако отчего-то именно сегодня все, имеющие эсэсовские чины, явились в черных мундирах.
Альбрехт Хаусхофер не был шокирован появлением в кабинете ресторана Адольфа Гитлера. Он даже особенно и не удивился, прекрасно зная, что Гесс рано или поздно посвятит фюрера в самые сокровенные из своих замыслов. А любимым замыслом Рудольфа был вечный мир с Англией.
Гесс любил эту страну. Его чувство проявлялось даже в том, что он постоянно совершенствовал свой английский и теперь говорил на нем так сложно и «литературно», что (по выражению одного из его британских друзей Джеффри Шекспира [4] ) «не всякий простой британец смог бы его понять».
Рудольфа совершенно не удовлетворяли формальные успехи визитов на остров Геринга и Розенберга. Его не порадовало даже то, как ловко его друг Альбрехт инициировал скандальное англо-германское военно-морское соглашение, под предлогом ограничения роста германского флота до одной трети британских ВМС. Наивные английские адмиралы оказались под стать «традиционным» европейским политикам, с их сохранившимся чувством «честной игры»!
4
Шекспир Джеффри — английский политический деятель, журналист, «личный друг» Черчилля.
Страны, конечно, сближались, но очень уж медленно. И настроения на острове менялись в пользу немцев, но не так радикально, как хотелось бы. Как всегда бывает в политике, больше было надежд на личные связи. На торжественном обеде, устроенном Гитлером в новой рейхсканцелярии в честь нескольких знатных англичан, Альбрехт познакомил Рудольфа с маркизом Дугласом Клайдсдейлом, будущим герцогом Гамильтоном, членом парламента и известным авиатором — «летающим маркизом», как его называли в Европе, и другом Черчилля.
Рудольф был замкнут. Новых имен среди его друзей давно не появлялось. Однако с этим молодым человеком он довольно быстро сблизился. «Летающий маркиз» тоже чувствовал к Гессу особую симпатию, как он признался Хаусхоферу, не то что к Герингу, который рассыпался перед ним в любезностях и хвастался новинками и секретами люфтваффе.
Советуя Гитлеру назначить министром иностранных дел Риббентропа, Гесс учитывал один недостаток этого назначения: новый министр недооценивал британских политиков, считая их косными и недалекими, а после отречения Эдуарда VIII вообще потерял к ним интерес. Англичане в ответ иначе как «Риббенсноб» германского министра не называли.
— Но как можно вообще доверять англичанам?! — хмурился Гитлер, сидя напротив Альбрехта Хаусхофера в венском ресторане. — Весь их остров пропитан еврейской и масонской заразой! Все
— Внутренние ощущения Рудольфа часто далеки от того, что он говорит. Но действует он, всегда исходя из внутренних ощущений, — заметил, глядя в тарелку, Лей.
— Да, это так, — согласился Гитлер. — И это меня беспокоит. Хорошо, давайте говорить прямо. Мне понятны опасения Риббентропа. После отречения Эдуарда я тоже ни в чем не уверен. В ноябре я заверил военных, что в начале «аншлюса» Британия станет помалкивать, что мы и наблюдаем, но — дальше, дальше-то?…
— Покидая остров на прошлой неделе, я подарил моим друзьям атлас, точнее — два: на первом просто обвел кусок Чехословакии, на втором этой страны вообще нет, — сказал Хаусхофер. — Клайдсдейл при мне показал оба Галифаксу. Видели бы вы его физиономию! Так смотрят на лакомый кусочек, который у вас на глазах отправляет в рот ваш vis-`a-vis. По-моему, наших друзей британцев следует почаще звать в гости, чтобы у них сохранялось ощущение присутствия за столом.
Гитлер широко улыбнулся:
— А на старика Ллойда я произвел-таки впечатление, а?! Да, но… — Гитлер снова озаботился. — Все-таки Чемберлен такая бестия!
— Чемберлен тяжело болен. Врачи дают ему год-полтора, — сказал Альбрехт.
— Вы это точно знаете? — встрепенулся Адольф.
— Да, точно. По-моему, политик в таком состоянии склонен оставить своей стране мирное наследство.
У Гитлера загорелись глаза. Эта последняя мысль Альбрехта явно вызвала у него доверия больше, нежели все расчеты аналитиков.
Разговор продолжался уже с иным настроением фюрера. У него даже появился аппетит. Он с удовольствием ел мясной салат и пил коньяк и так разоткровенничался о личности Муссолини, к которому собирался, что Лей даже забеспокоился, не пожалеет ли после Адольф о том, что так расслабился в присутствии младшего Хаусхофера, и не повредит ли это Альбрехту.
Наконец расстались. Гитлер уехал на ночь в президентский дворец. Лей отправился через площадь встретить Маргариту с детьми. Альбрехт пошел с ним. Немного прогулявшись, они уселись в фойе, напротив дверей в зрительный зал. Лей закурил.
— А приятно чувствовать себя хозяином в чужой стране, — усмехнулся он, стряхнув пепел в цветочный горшок на ножке. — Вот веду себя, как свинья, и никто слова не скажет. А ты меня сегодня удивил, — вдруг добавил он. — Я думал, ты сочувствуешь чехам.
— Стараюсь не поддаваться «внутренним ощущениям». Сужу по делам, а не по замыслам. Фюрер — собиратель немецких земель, с этим не поспоришь.
— Тем более спорить не стоило бы сыну Карла Хаусхофера, — заметил Роберт. — Кстати, как твоя невеста? На свадьбу скоро пригласишь?
Альбрехт печально улыбнулся.
— Как!.. Неужели все-таки?… — возмутился Лей.
— Нет, нет! — махнул рукой Альбрехт. — Ее родители тут ни при чем. Она сама… как бы это сказать… увлеклась другим человеком.
— Если бы не видел ее, сказал бы, что дура. Мальчишка какой-нибудь?
— Он… старше меня.
Что-то в голосе Альбрехта насторожило Лея. Он по привычке прислушался и уловил смятение, горечь, боль… какое-то неудобство от самого разговора. Невольно вспомнилась эта пара, какою он увидел ее тогда, у входа в «Мулен Руж»: тонкая блондинка и синеглазый Адонис. Сколько же человеческого материала отработала природа, прежде чем создать такие образцы!