Глубже

Йорк Робин

Он поднимает голову и смотрит прямо на меня.

— Это был не лучший день для нашего разговора.

— Нет, — соглашаюсь я. — Наверное, нет.

Он выдохнул.

— Я не должен был его бить. Это был глупый поступок, и я все еще на взводе от него. Прости, что я.… — он машет на меня рукой. — Прости за все это.

Я не знаю, что сказать, поэтому киваю.

— Твой нос в порядке?

— Все в порядке.

— Больно?

— Немного. Но ничего страшного.

Он несколько раз сгибает и разгибает свою левую распухшую руку, глядя на нее сверху вниз.

—

А что насчет твоей руки? — спрашиваю я.

— Заживет.

На этаже наступает тишина.

Интересно, есть ли здесь кто-нибудь наверху? Может быть, за углом сидит девушка и молча слушает все это.

Может быть, она такая же, как я. Испуганная и застрявшая, застывшая на месте.

— Знаешь, — говорит Уэст, — ты не сделала ничего плохого.

— Да. Так мне говорит Бриджит.

Но она говорит это только потому что так она должна была сказать. Я знаю, что она думает на самом деле. Это то же самое, что думаю я — что думают все.

Я сделала что-то не так. Я доверилась не тому человеку. Я совершила глупую ошибку. Я позволила Нейту воспользоваться мной, и обязана признать это.

Уэст качает головой, как будто слышит все эти мысли, но не верит.

— Ты сделала несколько сексуальных фотографий со своим парнем. Многие девушки так делают. Если бы какая-то девушка дала мне такие фотографии, я бы ни за что не выложил их в интернет, как бы я на нее ни был зол.

— Ты видел их?

— Все их видели.

Я закрываю глаза от жгучего давления в пазухах и за глазами.

Плач не входит в мое расписание.

— Он говорит, что не делал этого, — шепчу я.

— Это потому, что он придурок. Придурки врут.

— Мы можем не говорить об этом?

Он опускает голову, его взгляд снова падает на книги.

— Все, что я хотел сказать, это то, что я не думаю, что ты сможешь заставить это исчезнуть. Не так, как ты это делаешь.

У меня нет ответа. Мне слишком больно слышать его слова — мой худший страх — и второй раз за сегодня я чувствую, что это он причинил мне боль, хотя оба раза я сделала это сама.

Я снова и снова натыкаюсь на его локоть.

— Кэролайн.

То, как он произносит мое имя, заставляет меня поднять глаза.

— Знаешь, что? — спрашивает он.

— Что?

Он начинает катить свою тележку прочь. Повернув голову ко мне, он улыбается и говорит:

— За исключением этой щели между зубами, ты выглядела чертовски сексуально.

Он поворачивает за угол. Колеса скрипят, когда он въезжает в следующий проход.

Он — свинья.

Я не буду думать о том, что это значит, что я не испытываю к нему отвращения.

Или что я стою здесь, обхватив руками свой торс и улыбаюсь своим ногам.

Все слишком запущено, поэтому я просто не буду об этом думать.

Я не буду задаваться вопросом, прав ли он, а я не права — если все, что я сделала, чтобы попытаться спасти свое будущее, бессмысленно и на самом деле я должна делать что-то другое. Бороться за себя, как-то

иначе.

Сейчас я не могу справиться с этим. Я могу только глубоко вдыхать и пытаться заставить себя вспомнить, что у меня дальше по расписанию. Где я должна быть. Что я должна сделать, чтобы дожить до конца этого дня.

Это моя борьба. Единственное, что я знаю, как сделать, чтобы вернуть свою жизнь в прежнее русло. Похоронить фотографии, восстановить свою репутацию.

Это моя борьба и я не сдамся.

***

Две недели спустя меня разбудил кошмар.

Такое случается часто.

Я скатываюсь с кровати и скольжу ногами по прохладному полу, пока не нахожу в темноте свои шлепанцы. Беру ключи с комода. Сжимаю их ладонью, чтобы они не звенели.

Когда я натягиваю толстовку через голову, задерживая дыхание, потому что хочу быть тихой, плед Бриджит колышется на верхней койке. Ее голова высовывается из-под одеяла.

— Куда ты идешь?

— Просто гулять. Вернусь через несколько часов.

Я чувствую вину за то, что разбудила ее, но ничего не могу с собой поделать. Трудно страдать бессонницей, когда у тебя есть соседка по комнате.

— Будь осторожна.

— Буду.

Она переворачивается и, хотя она не спит, я медленно закрываю дверь, пока она не защелкивается и не запирается с тихим щелчком.

Я всегда осторожна.

Я иду к своей машине с зажатыми в кулаке ключами, оглядывая парковку слева-направо, прислушиваясь, нет ли кого-нибудь. Я припарковалась под фонарем безопасности. С расстояния в десять футов я отпираю двери пультом, и мое сердце бьется так быстро. Задыхающийся звук облегчения, когда я закрываю за собой дверь, слишком громкий в чистом, безопасном салоне моего Тауруса.

Я включаю стерео, увеличиваю громкость и еду.

У меня есть несколько циклов, которые я делаю. Сначала я езжу по кругу вокруг колледжа, который составляет четыре квартала в длину и три квартала в ширину. Затем я делаю расширяющиеся круги вокруг зданий, принадлежащих колледжу, центра города, фаст-фуда и магазинов, стадиона малой лиги и лачуги Фрост-И-Фриз. Я проезжаю мимо полей с кукурузными стеблями, которые начинают ломаться и становиться коричневыми. Мои дальние фары освещают пустой пейзаж моего родного штата.

Один из этих маршрутов когда-то был моей вечерней пробежкой, но мне пришлось их прекратить. После того, как мое обнаженное тело и мое местонахождение стали достоянием общественности, одиночество на свежем воздухе потеряло свое очарование.

Я поворачиваю только направо, потому что ненавижу поворачивать налево, и здесь нет моего отца, чтобы сказать мне, что я должна с этим смириться.

Я больше не знаю, как разговаривать с отцом. Когда звоню ему, то не могу понять, какие слова я могла бы сказать раньше, когда мне не нужно было думать об этом. Я знала, как заставить его смеяться и любить меня. Теперь, когда мы разговариваем, я как будто играю, только не знаю своих реплик и у меня плохо получается импровизация.