Глоток мрака
Шрифт:
Падуб провел по моему плечу ребром ладони.
– Нежность среди гоблинов не поощряется, а наказывается.
Я посмотрела на Падуба и снова на Ясеня – тот сказал:
– Мы сами живем по этим законам. Мы наказывали за нежность других. Твой ручной гоблин Китто немало пострадал от наших рук.
– А вам нравилось его мучить? – спросила я.
Он улыбнулся.
– Только ты можешь так спросить. Прямо к делу, как гоблин, хоть у тебя и хорошенькое личико сидхе.
– Я еще и человек, – напомнила я.
Он кивнул и потянулся пальцем к моей щеке.
–
Я отвернулась, глядя в ночь.
– Моя двоюродная сестра Кэйр так ненавидела свое доставшееся от брауни лицо, что убила нашу бабушку ради крупицы власти.
– Мы слышали, что ты повела против нее Дикую охоту. Объявила убийцей родича.
Я кивнула.
– Верно.
Падуб обвил меня руками: покрытые шрамами мускулистые руки умели быть такими нежными! Он прижал меня к себе и прошептал мне в волосы:
– Мы одни сейчас и можем тебе сказать, как мы тебе сочувствуем. Мы понимаем, какая это страшная для тебя потеря.
Ясень придвинулся к нам, повернул мое лицо к себе и добился, чтобы я смотрела на него.
– Но перед миром, перед кем угодно, Мередит, перед кем угодно, кроме тебя, мы – гоблины. И вести себя будем как гоблины.
– Я понимаю, – сказала я.
– И это не притворство, Мередит. Это тоже в нас есть.
Падуб прижался лицом к моим волосам.
– У тебя такой сладкий и чистый запах, такой приятный. Так бы и съел.
Я слегка напряглась.
– От гоблина это звучит угрожающе.
– Не обманывайся, Мередит, – сказал Ясень. – Мы не только гоблины. Мы – это мы.
Он глянул на брата с упреком.
– Во мне от гоблина побольше, чем в брате, – признал Падуб.
– Были б вы сидхе, я бы сказала, что оральный секс – на ваш выбор. Но я знаю, что просить гоблина об оральном сексе – оскорбление. Я с вами играть могу, а вы со мной не станете.
– Это да, – сказал Падуб. – Но братик у меня извращенец.
Я даже не сразу поняла, а потом улыбнулась своей непонятливости. А Ясень смутился, подумать только.
– Здесь никто не увидит и не растреплет, – сказал он. – Могу делать что захочу.
– И чего же ты хочешь? – спросила я из объятий его брата.
– Хочу лизать тебя, пока ты от удовольствия не засветишься.
– А потом-то трахнемся? – спросил Падуб.
Ясень глянул сердито, а я рассмеялась.
– Непременно трахнемся.
– Я бы лучше занялся любовью, а не трахом, – сказал Ясень, и я увидела в его лице совершенно неожиданную мечту. Мечту о том, что ему на долю выпадало нечасто. Гоблины не понимают уединения в применении к сексу. Уединяться – это значит, ты чего-то стыдишься, или вообще неполноценный в этой области.
Я наклонилась к Ясеню, и Падуб выпустил меня, чтобы я смогла запечатлеть легкий поцелуй на губах его брата.
Он поцеловал меня в ответ, рукой скользнул к моей груди, потом оторвался от меня, чтобы прошептать:
– Ложись на спину, принцесса.
Я только и смогла сказать:
– О да.
Глава сорок четвертая
Ясень
Падуб не то всхлипнул, не то присвистнул, и я повернула к нему голову. Он снова притянул колени к груди и сидел, пожирая нас газами. Но я разглядела в нем не одно только нетерпение. Мне снова стало ясно, как одиноки они с Ясенем – свирепые гоблинские воины, у которых душа совсем не так свирепа. Они мечтали о любовной пище понежнее, чем кровавые грубые трапезы, предлагавшиеся при дворе гоблинов. И сейчас, в месте вне времени и вне мира, им, возможно, представился единственный их шанс побыть сидхе, а не гоблинами. Пусть Падуб говорит, что хочет быть гоблином, а не сидхе, но мечта эта ясно виднелась на его лице в свете луны.
Ясень наконец добрался до нужной точки, и я отвлеклась от Падуба. Мне была видна только часть лица Ясеня – нижнюю его половину, будто маска, скрывало мое тело. Он поднял ко мне глаза – огромные, миндалевидные, темные в свете луны. Волосы по контрасту казались почти белыми, зато золотистая кожа в полумраке выглядела загорелой чуть не до черноты. Я невольно вздрогнула под его лаской, и это ему понравилось. Кожа у меня начала понемногу светиться, неярко в сиянии луны, но свет все разгорался у меня под кожей, словно отражая свечение гигантского шара у нас над головой.
В паху зародилась и стала расти теплая тяжесть. Она росла с каждым движением языка, губ, с каждым нажатием зубов – не укусом, а намеком, обостряющим чувства. Он подвел меня к той трепещущей грани, когда тяжесть накапливается, накапливается, и с одним последним поцелуем, последним касанием языка опрокидывается – и я заорала, простирая руки к луне, будто собиралась навеки запечатлеть свое наслаждение прямо на ее поверхности.
Падуб внезапно оказался рядом, перехватил мои руки, прижал к своей груди. Ясень не отрывал губ, и оргазм накатывал на меня волна за волной, и свое наслаждение я написала на груди у Падуба, оставив следы ногтей среди боевых шрамов – свежие алые метки среди старых белых рубцов.
Вокруг играли алые, зеленые и золотые блики, и я поняла, что это я, что мои волосы и глаза светятся так ярко, что затмевают луну.
Ясень отодвинулся, и я хотела уже возмутиться, позвать его обратно, но ощутила его над собой и глянула вниз, отвлекшись от Падуба, тут же он вошел в меня, и одно это движение опять вырвало у меня вопль. Еще не затихли судороги предыдущего оргазма, и все во мне сжималось и содрогалось.
Падуб прижал мои руки к импровизированному ложу из одежды и травы, захватив обе руки одной большой ладонью. Ясень приподнялся на руках, и кожа его светилась в белом свете луны. Лишь через несколько секунд до меня дошло, что она светится собственным светом. Ясень начинал светиться, как сидхе.