Шрифт:
Глава первая
Ища спасения, люди приходят в больницу, но что могут врачи? Наложить заплаты да сшить по швам, но не сделать, как было. Кошмарное пробуждение в страшном месте им не отменить, не сделать бывшее не бывшим. Меня изнасиловали, и ни добрый доктор, ни милая дама из «Группы защиты жертв сексуального насилия» этого изменить не могут. Пусть я этого не помню из-за примененных дядюшкой чар, но есть факты – следы, обнаруженные при медицинском осмотре, и данные анализов.
Часто думают, что настоящая эльфийская принцесса должна жить как в сказке, но сказки только кончаются хорошо, а пока рассказ не окончен, какой только жути не случится! Рапунцель помните? Ее принца ослепила ведьма – глаза
Я – принцесса Мередит Ник-Эссус, наследница верховного трона страны фейри, и сказка моя в самой середине. До пресловутого «долго и счастливо», если оно вообще будет, мне еще семь верст и все лесом.
Сейчас я лежу на больничной койке в уютной одиночной палате очень хорошей больницы. В акушерском отделении – потому что я беременна, но не от моего сумасшедшего дядюшки. Я была беременна до того, как он меня похитил, беременна близнецами от мужчин, которых я люблю. Они рисковали всем, чтобы спасти меня от Тараниса. Теперь я в безопасности, меня защищает один из величайших воинов в истории фейри – Дойл, называвшийся прежде Мраком Королевы. Теперь он мой Мрак. Он стоит у окна, глядя в ночную тьму, настолько разбавленную огнями больничной парковки, что чернота его волос и кожи кажется куда темней черноты за окном. Обычных темных очков на нем сейчас нет – но глаза у него так же черны, как их стекла. Единственное светлое пятно в полумраке палаты – это блики на серебряных колечках, окаймляющих изящный изгиб уха вплоть до заостренной верхушки, выдающей смешанную кровь. Да, как и я сама, Дойл не чистокровный сидхе, а полукровка.
Сверкнул на свету бриллиант в мочке уха: Дойл повернул голову, словно почувствовав мой взгляд. Наверное, на самом деле почувствовал: он был придворным убийцей на службе у королевы добрую тысячу лет до того, как я родилась.
Он шагнул ко мне, и шевельнулись черным плащом волосы до пят. Одет он был в больничную зеленую пижаму – взамен одеяла, в которое его укутали в машине «скорой помощи». Дойл отправился спасать меня к Золотому двору, преобразившись в черную собаку. Меняя облик, он лишается всего, что на нем есть – и одежды, и оружия, но, как ни странно, не сережек. Многочисленные колечки в ушах и серьга в соске остаются, когда он возвращается в человеческий облик – может быть потому, что они с Дойлом нераздельны.
Дойл подошел к кровати и взял меня за свободную руку – в другой торчала капельница, потому что привезли меня обезвоженную и в состоянии шока. Не будь я беременна, меня бы еще и не так накачали лекарствами. Я бы на любые согласилась и сейчас, только бы они заставили меня забыть. Забыть не только о том, что сделал со мной собственный дядя, но и о том, что мы лишились Холода.
Я сжала руку Дойла – в его большой черной руке моя ладонь казалась очень маленькой и белой. Рядом с ним, рядом со мной должен стоять еще один страж. Но Холод, наш Убийственный Холод ушел. Он не умер... то есть не умер в точном смысле слова – но потерян для нас. Дойл умеет принимать облик нескольких животных и возвращаться к истинной форме, а Холод способностями оборотня не обладал, но первозданная магия, залившая наше поместье в Лос-Анджелесе, переменила его. Он стал белым оленем и умчался в открывшуюся дверь – в уголок страны фейри, вряд ли существовавший до его преображения.
Впервые за века страна фейри не сокращается, а растет. Я, знатная дама верховного двора, беременна близнецами – а ведь после моего рождения детей не появлялось ни у кого из придворных. Мы вымираем... А может быть, уже нет. Может быть, мы вновь обретем силу. Только зачем мне сила?
От мысли, что я ношу его дитя, которое он никогда не увидит и не узнает, у меня теснило грудь. Я сжимала руку Дойла, не в силах поднять на него глаза – я не знала, что он в них увидит, не могла уже понять собственных чувств. Я люблю Дойла, по-настоящему люблю, но Холода я люблю тоже, и так радостно было думать, что оба они – отцы моих детей!
Дойл заговорил низким глубоким голосом, льющимся патокой или темным медом, густым и сладким, только в словах его ничего сладкого не было:
– Я убью Тараниса.
– Нет.
Я уже об этом думала. Я знала, что Дойл это сделает: стоит мне пожелать, и он пойдет убивать Тараниса. И почти наверняка убьет. Но я не могла допустить, чтобы мой возлюбленный, чтобы будущий король убил Короля Света и Иллюзий, короля противоборствующего двора. Между нами сейчас нет войны, и убийства не простят даже те сидхе Благого двора, что считают Тараниса безумцем или негодяем. Дуэль – куда ни шло, но не убийство. Дойл вправе вызвать короля на поединок, об этом я тоже подумала. И даже повертела в голове эту мысль – но я видела, на что способна рука власти Тараниса. Он владеет рукой света, способной сжечь плоть, и совсем недавно едва не убил Дойла.
Руками Дойла я мстить не буду. Я не могу рисковать потерять и его тоже.
– Я капитан твоей стражи. Даже по должности я обязан отомстить за твою и за свою честь.
– Ты говоришь о дуэли?
– Да. Он не заслуживает чести защищаться с оружием в руках, но если я просто его убью, начнется война между дворами. Этого мы допустить не можем.
– Да, – отозвалась я. – Не можем.
Я посмотрела ему в глаза. Он свободной рукой коснулся моего лица:
– У тебя глаза светятся в темноте, Мередит. Светятся зелеными и золотыми кольцами. Тебе не скрыть свои чувства.
– Я хочу его смерти, это правда, но уничтожать из-за него нашу страну? Нет. Я не допущу, чтобы нас выгнали из Соединенных Штатов из-за моей поруганной чести. В договоре, по которому наш народ уже три века живет здесь, есть всего два пункта, нарушение которых влечет наше изгнание: мы не должны затевать междоусобных войн на американской земле и не должны позволять людям поклоняться нам как богам.
– Я знаю, Мередит. Его подписывали при мне.
Я улыбнулась, и тут же подумала – как странно, что я еще могу улыбаться. Улыбка увяла, но я решила, что ее появление обнадеживает.
– Ты и подписание Великой Хартии застал.
– Хартия Вольностей – дело людское. Нас она не касается.
Я сжала его руку:
– Просто к слову пришлось.
Он улыбнулся и кивнул.
– Туго соображаю, слишком перенервничал.
– Я тоже, – сказала я.
Открылась дверь у него за спиной. На пороге показались двое – высокий и низенький. Шолто, Царь Слуа, Властелин Всего, Что Проходит Между, ростом не уступает Дойлу, и волосы у него так же спадают гладкой завесой до пят, только не черные, а белокурые, а кожа лунно-белого цвета, как у меня. Глаза у Шолто трех оттенков желтого и золотого – собрали цвета осенних листьев с трех разных деревьев и оправили в золото. Глаза у него поистине прекрасны, а красотой лица он не уступит ни одному сидхе любого из дворов, кроме ушедшего от нас Холода. Футболка и джинсы, надетые ради маскировки, когда он отправился меня спасать, облегали тело такое же прекрасное, как лицо, но я знала, что это иллюзия – по крайней мере частично. Спереди у него от верхних ребер и ниже росли щупальца: мать Шолто принадлежала к высшей аристократии сидхе, зато отец был одним из ночных летунов слуа, составляющих последнюю Дикую охоту страны фейри. То есть она была последней до пробуждения древней магии: к нам снова возвращаются существа из легенд, и одной Богине известно, что уже ожило и что еще оживет.