Глаз урагана
Шрифт:
Я достал карточку и просунул в окошко вместе с мелочью, которую удалось наскрести в карманах. Девушка-рыба вставила карточку в приемную щель декодера. С каким-то дурацким облегчением (подобное чувство я испытывал всякий раз, когда приобретал дозу в течение последних пяти лет) я увидел, как на панели вспыхнул зеленый сигнал. Это означало, что индивидуальный код расшифрован, доступ разрешен и федеральный компьютер зарегистрировал своевременное потребление. В случае несанкционированной задержки у владельцев карточек начинались неприятности. Насколько я знал, задержка никогда не длилась дольше двадцати четырех часов. Да и какой смысл откладывать
Получив суточную дозу, я хотел тут же употребить ее прямо перед камерами, но потом решил, что переигрывать не стоит. Возможно, кто-нибудь уже уловил отклонение от «стандартного» поведения.
К тому времени мне казалось, что свидетельство такого отклонения отпечатано у меня на лбу, а для верности – и на всех прочих участках тела. Прежде всего я не мог вести себя естественно. Не умел, разучился, забыл, что это такое. Как ни странно, большинство моих благополучных сограждан, сопровождаемых «всадниками», казались мне вполне естественными – именно в силу того, что утратили самоконтроль. Мне же приходилось следить за каждым своим жестом, словом и шагом, непрерывно оценивать себя, угадывать, как я выгляжу со стороны, и пытаться скрыть признаки болезни, гнездящейся в черепушке. Эта неизбежная рефлексия порождала цепочку искаженных и зыбких отражений личности, падавших в прошлое и в будущее. Чем глубже в прошлое, тем сильнее искажение; чем дальше в будущее, тем все более жалкой становилась картина. Я устал и хотел только одного – чтобы конец был не слишком болезненным.
Тут меня осенило – а не лучше ли сдаться добровольно? В этом случае я мог бы, наверное, рассчитывать на новую операцию, на пересадку «всадника» и счастливую жизнь. Перспектива превратиться в овцу, конечно, ужасает, но только не самих овец. Они растут, пасутся, едят травку, жиреют, отращивают шерсть. Периодически их стригут и совсем уж редко некоторых баранов режут, чтобы сделать шашлык.
Впрочем, вероятность оказаться в их числе невелика. Пастухи гуманны и прогрессивны; овчарки надежно охраняют стадо, а овчарни комфортабельны и оборудованы всем необходимым для нескучного и приятного времяпровождения. Так какого же черта я бегу, зная, что выход из загона все равно закрыт? Сдавайся, паршивая овца, и, может быть, у тебя появится шанс стать хорошей!
«Слишком поздно», – подсказывал здравый смысл, не находивший выхода из создавшегося положения. Он был бессилен. Все что ему оставалось, это постреливать по сторонам маленькими пульками черного юмора, оставлявшими пятнышки на действительности. Но надеяться на то, что эта самая действительность рассыплется, словно замок из песка, не приходилось.
И, самое обидное, я знал способ. ДРУГОЙ способ. Но не мог им воспользоваться. Слишком поздно! Слишком долго я пренебрегал «гражданским долгом», слишком долго молчал, слишком велики «отклонения». Голова без «всадника» – это хуже, чем всадник без головы. Не просто опасное и непредсказуемое пугало, а зародыш разрушения. Клеточка раковой опухоли, подлежащей однозначному и скорейшему удалению.
15. ДИНА
Она очнулась. Мягкий сумрак окутывал ее. Было тепло и удобно, как в материнской утробе. Но первое же воспоминание разрушило иррациональное чувство безопасности и защищенности. До этого, пребывая в каком-то полусне, она парила над океаном, который казался ей сгустившейся любовью. Упасть в него означало испытать невыразимое блаженство. Может быть, и невыносимое…
Однако
Она резко села, и кокон мнимого покоя, в котором измученному телу было так хорошо, сразу же разорвался. Болели порезы, ломило в суставах, давящая тяжесть всколыхнулась в голове лужей расплавленного свинца… Сколько она была без сознания – час, ночь, сутки? Где Ян? И где она сама?..
Первое впечатление – запахи. Не то чтобы неприятные, но какие-то странные. Смутно знакомые и все-таки экзотические. Эти запахи исходили отовсюду – от белья, на котором она лежала, от связок высушенных растений, развешенных на стенах, на двери и на переплетах оконных рам. Кстати, за окнами было темно – то ли стояла ночь, то ли были закрыты ставни…
Дина внимательнее присмотрелась к обстановке. Широкая, низкая и очень удобная кровать, комод, шкаф. Вся мебель была старой, но не производила впечатления тяжеловесности или ветхости. Вероятно, это светлое, будто сохранившее запекшийся солнечный свет и слабо сиявшее даже в полумраке дерево и есть карельская береза, которую Дина, дитя пластмассового века, видела разве что на фотографиях…
Она редко чувствовала себя хорошо в чужих домах (особенно в чужих постелях), и это же относилось к купе поездов, а также гостиничным номерам, но в этой комнате ничто не отталкивало ее. Во всяком случае, пока…
Что, если ей просто давали небольшую передышку, возможность прийти в себя, отдохнуть и восстановить силы? Следует ли благодарить за это неизвестного благодетеля? Она будет благодарна, бесконечно благодарна, если с Яном все в порядке. Если же нет… Любая мысль о сыне обжигала, подгоняла, как удар плетью, заставляла двигаться. Ловушка… Они оба попали в уютную ловушку…
Дина опустила босые ноги и осторожно коснулась подошвами пола. Тот оказался не таким уж холодным и тоже был сделан из светлых пород дерева. Все доски тщательно подогнаны друг к другу и отполированы.
«Ну и куда ты пойдешь раздетая?»
Только теперь Дина обратила внимание на огромную пижаму, просторные брюки и шерстяные носки, в которые ее обрядили, пока она была без сознания. Нагрудный карман пижамы украшала какая-то вышивка – но не буквы, а знак. При таком тусклом свете толком не разглядишь.
Между прочим, свет теплого, оранжевого оттенка, как на полотнах средневековых мастеров, исходил от странного ажурного фонарика с занавешенными оконцами, внутри которого теплилась свечка. Силуэты теней напоминали Дине что-то из полузабытого прошлого. Пламя колебалось, и силуэты начинали двигаться. Это были огромные, но бесплотные птицы. Может быть, фламинго… Опять фламинго…
Дина выпрямилась и почувствовала ту самую боль, которую ожидала. Именно боль всякий раз возвращала ее к действительности. Она поднесла к лицу забинтованные руки. Кое-где на умело наложенных повязках уже проступили коричневые пятна…
Она сделала шаг по направлению к двери и ощутила непривычную тяжесть на шее. Кончиками пальцев, торчавшими из бинтов, она прикоснулась к плоскому камню с иероглифами, окаймленному металлическим кольцом. Теперь он висел на кожаном шнурке, завязанном так, что в петлю невозможно было просунуть голову.