Глаз урагана
Шрифт:
Он попытался встать. Тело было каким-то чужим. Приходилось таскать его с собою, будто чуресчур просторный мешок, в котором беспорядочно болтаются внутренности.
До этого он валялся на жесткой кровати без матраса и постельного белья. Теперь с трудом переставлял ноги на голом холодном полу. Маленькое окно было расположено высоко под потолком – не дотянуться. Но даже если дотянешься, что толку? Стальная решетка на вид прочна и абсолютно надежна.
Постепенно серый свет зимней зари проник через окно в комнату – обычную комнату третьеразрядного отеля, но с детскими рисунками, сплошь покрывающими
Во что пытались превратить эту комнату? Кого держали здесь прежде? Похищенного ребенка или талантливого шизофреника? Во всяком случае, веселые картинки придавали заключению абсурдный оттенок.
Впрочем, Марк мог представить себе и кое-что другое: как он сам, просидев в этой комнате (камере?) лет десять, начинает медленно сходить с ума и ногтями, из-под которых сочится кровь, соскребает чужие рисунки со стен… Или нет, не соскребает – исправляет. Рисует заново. Новые образы заполняют его сознание…
Дверь казалась ему лишь частью стены, обведенной прямоугольным контуром. На ней тоже было кое-что нарисовано. Вровень с коленями – черепахи, а чуть выше – Винни-Пух с шариком, изображающий тучку. Мурашки по коже – при мысли о том, что все это, кажется, малевало безумное дитя. Мочилось под себя, ело краску, звало маму и выло от страха…
На двери не было ни ручки, ни замочной скважины. Для очистки совести
Марк пнул ее ногой. Она даже не дрогнула. Все равно что пинать глубоко врытый в землю могильный камень…
Он отошел от двери и сел на кровать. Никто не спешил принести ему еду и воду. А в глотке было сухо. Так сухо, что десны казались кусками пемзы. Видеокамеры наблюдения вроде нет, но, может быть, где-нибудь установлена скрытая. Впрочем, это ничего не меняет…
Он медленно и тщательно обыскал свои карманы, заметив кстати, что на нем надето все то же самое, в чем он явился в «Махаон». Спасибо, хотя бы не раздели. Но он понимал: это к худшему. Значит, им нужно от него что-то другое. И он догадывался, что именно. Тот разговор, который начался на клубных задворках, будет продолжен – и теперь Марку придется выслушать их предложение до конца. Предложение, от которого он не сможет отказаться… Прилетел на свет, безмозглый мотылек? Похоже, тут тебе слегка подпалят крылышки…
Если его и обыскали, пока он был без сознания, то сделали это деликатно, не нарушив образующегося за много лет порядка, в котором люди хранят и складывают всевозможные мелочи, не придавая этому никакого значения. Деньги были на месте, хотя кто знает, понадобятся ли ему деньги! Фотографий жены и сына он с собой не носил, считая это слишком большой уступкой сентиментальности. Теперь же почувствовал, что был бы не прочь взглянуть на них.
Марк закрыл глаза и попытался вспомнить лица. Они вспыхнули слишком ярко, как два солнца на фоне чего-то изумрудного – кажется, морской воды, – и пронзительно-синего – конечно, летнего неба. На фотографиях даже цвета были насыщеннее, чем в жизни. Еще одна уловка системы, еще один невинный маленький обман…
Но Марк вспомнил и кое-что другое. Это «другое» было настоящим, хотя и окрашенным всего лишь в один цвет. Теперь он мог повоевать с памятью, заткнуть ее гнилую черную
Как? Да, это трудно, но он знал способ. Примитивный способ, превращающий мозг в спичечный коробок. Надо всего лишь перекладывать спички. Считать их. Одна, вторая, третья… И так далее. Если понадобится – считать до тысячи. Почему бы нет? У него теперь куча времени. А потом он почувствует голод или жажду, и ему станет не до воспоминаний.
…Однажды ночью он досчитал до четырех тысяч, но так и не сумел заснуть. Прошлое назойливо возвращалось, отягощенное десятками документальных кадров. «С чего начнем? – шептал двойник, идеальный внутренний враг, злорадно потирая ладошки. – Ну, хотя бы вот с этого…»
Кажется, это было… Ах да – эпизод в детской. Он же эпизод первый. До того случая все «странности» были слишком незначительными. Они кое-как укладывались в рамки допустимого и объяснимого. А после Марк уже смотрел на сына совсем другими глазами.
14. ВИНС
Линда живет в престижном районе. Та же гниль, что и везде, но приличия соблюдены, и всем хорошо. Что бы мы делали без двойной морали? До сих пор поджаривали бы друг друга на кострах или дырявили на дуэлях… Зато теперь превратились в колонию моллюсков, и каждый из нас – практически неуязвим.
Квартира досталась Линде по наследству от предков. Когда у нее появились неправедно заработанные денежки, она превратила обшарпанную норку в довольно уютное местечко (надо отдать ей должное – по крайней мере она сохраняет независимость и вряд ли станет содержанкой какого-нибудь геморроидального старикашки). Здесь я частенько отдыхал душой и телом. Однажды даже имел глупость предложить Линде «прочные отношения». Она рассмеялась мне в лицо. Думаю, я был не единственным кретином, который претендовал на оседлость, но до сих пор ни с кем из соперников не пересекался.
Домофон, слава богу, был сломан, а консьержка уволена, иначе мое проникновение в подъезд осталось бы под вопросом.
Внутри каменного мешка всегда гулко, темно, холодно, и стоит кисловатый запах старости. Кабина лифта казалась гигантской давильней; из подвала доносились неясные звуки…
Я взбирался по лестнице вдоль стен четырехгранного колодца. Темная Башня изнутри. Но никакого долгожданного волшебства не будет. Ползи вверх, пока не сдохнешь от одышки или не оступишься, свалишься вниз и сломаешь себе шею!..
Если бы не водка, все выглядело бы гораздо прозаичнее. Знакомый интерьер, застоявшийся воздух, жирные перила. Стены чуть более чистые, а ступеньки чуть менее заплеванные, чем обычно. Лампочка, облепленная мертвыми насекомыми, тонко зудела. Светящееся кладбище… Моя тень, ползущая по стенам. Двери, двери, двери. На каждой номер. Для кого – убежище, для кого – палата, для кого – камера…
Дверь квартиры номер восемнадцать была приоткрыта. Я ухмыльнулся.
Что ни говорите, а приятно, когда тебя ждут. Я представил себе Линду и чуть не прослезился: вот она, бедняжка, сидит у окна, выглядывет и предвкушает, как я, старый, потрепанный бурями корабль, вернусь из плаванья, войду в гавань и воткнусь форштевнем в уютный док между двух ее причалов…