Глаз урагана
Шрифт:
Дина никогда не думала, что тишина и безлюдье могут действовать настолько угнетающе. А когда где-нибудь возникала темная фигура или проскальзывала чья-то тень, первым чувством был испуг, но не надежда. Наверное, уцелевшие одиночки испытывали то же самое. Во всяком случае, тени исчезали раньше, чем женщина с мальчиком успевали приблизиться к ним. В этом не было ничего от мрачной романтики постапокалиптических фильмов. Тишина порождала безнадежность, а та окутывала мозг мглистым туманом, сквозь который не просачивалось ни единой законченной мысли. Спустя всего несколько минут Дине начало казаться, что все окружающее – лишь
Так они шли, брели, плыли в тягучем кошмаре через два или три квартала. Боковые улицы уводили в такую же непроглядную тьму. Приходилось лавировать между завалами, и это значительно удлиняло путь. Дина чувствовала, что достигла той стадии замерзания, когда наступает безразличие ко всему. Даже судьба сына волновала ее меньше и меньше с каждым шагом. Она брела, как заведенная кукла, – просто потому, что еще не кончился завод и не было причин останавливаться. Она уже не различала, что сжимает в своей руке – камень или руку Яна. Она не слышала его жалоб и обращенных к ней вопросов. Кажется, он звал отца. Или это бредила она сама…
И вдруг она увидела впереди два желтых продолговатых глаза. Что-то, оставшееся в ней к той минуте от цивилизованного человеческого существа, содрогнулось. Зверь на городской улице? Почему бы нет? После всего, что с нею случилось, она ничему не удивилась бы. Волки, оборотни – какая разница? Скорее бы уж все закончилось…
– Машина! – закричал Ян, и его крик вернул ее к действительности.
То, что она приняла за сияющие звериные глаза, было фарами автомобиля. Она никогда не думала, что электрический свет может казаться потусторонним. Ей надо было подойти поближе, попасть в эти узкие слепящие лучи, чтобы стать прежней, чтобы вернулись силы и рассудок…
Но лучи сами нашли их, выхватив из темноты два силуэта, и больше не отпускали. Дина двинулась прямо на свет, несмотря на то что фары яростно жалили зрачки и она дважды падала, натыкаясь на поваленные стволы. При этом она почти не замечала боли. Ян крепко держался за нее, помогал подниматься на ноги, а под конец почти тащил за собой.
Граница полосы завалов была удивительно четкой. В те минуты Дине казалось, что ее мозг блокирован и она не фиксирует ничего вокруг, а только инстинктивно двигается, словно бабочка, летящая на свет. Она почти хотела сгореть, почувствовать испепеляющий жар, лишь бы не превратиться в кусок льда… Но позже ее преследовал образ многосуставчатого пальца, проникшего в муравейник, разрушившего часть искусственного лабиринта и по непонятным причинам оставившего другие ходы в неприкосновенности.
Автомобиль был красивым, длинным, черным. Хромированные детали лишь подчеркивали строгость и чистоту обводов. Тонированные стекла таинственно поблескивали. Передняя дверь открылась мягко и бесшумно.
Дина слишком замерзла, чтобы думать о чем-либо, кроме спасительного тепла. Она с величайшим трудом нагнулась, чтобы помочь Яну забраться на сиденье. Окоченевшая спина была как деревянная, а конечности ничем не лучше. Свинцовые веки давили на глазные яблоки; на ресницах лежал смерзшийся иней…
В салоне было темно. Только тускло сияли шкалы на приборной доске. Смутно угадывался силуэт водителя. Звучала тихая музыка, рождавшая удивительное, уже почти невообразимое чувство
Она подобрала полу шубы и тяжело опустилась на сиденье. Оно было настолько широким, что она без проблем поместилась рядом с Яном и еще осталось свободное место. Дина успела заметить боковым зрением, что задние сиденья отсутствуют. Она медленно повернула голову, словно ржавый кран, и увидела красивый гроб из полированного красного дерева.
Водитель, одетый в строгий костюм с галстуком, лучезарно улыбался ей. Когда до нее дошло, что она села в катафалк, автомобиль уже мягко тронулся с места и дал задний ход.
Она обожала черные комедии. И вот сейчас почти превратилась в персонажа одной из них – изобиловавшей чересчур реальными, болезненными деталями и в то же время невероятной. Может быть, с нею поступили несправедливо; ведь она слишком сильно пострадала, чтобы сразу оценить юмор. Выяснилось, что на деле все не так уж забавно и даже страх имеет другой привкус; и нарушение табу щекочет нервы совсем иначе, чем тогда, когда сидишь в кресле перед светящимся экраном, сытая и благополучная…
Катафалк развернулся и помчался по проспекту, на котором не было заметно ни малейших следов каких-либо разрушений. Навстречу пронеслись несколько машин с мигалками. Поздновато, подумала Дина, цепенея от того, что все оказалось правдой, а не кошмарным сном. Сменяли друг друга привычные виды ночного города – Дина и не заметила, как окунулась в электрическое сияние, – вдобавок прорезался рассвет. Мгла расступалась на востоке – там, куда они направлялись. Теперь можно было рассмотреть водителя. Дина сделала эта украдкой, не имея сил ничего предпринять, обернись незнакомец хоть вурдалаком с пятисантиметровыми клыками или личным шофером самого Дракулы.
Но он оказался жизнерадостным молодым цыганом с густой черной шевелюрой и гладко выбритым лицом. Пожалуй, даже слишком жизнерадостным для своей профессии… Ее косой затравленный взгляд он воспринял как вопрос.
– Меня зовут Цезар, – представился он, выговаривая слова с легким акцентом.
– Цезарь? – машинально переспросила она еле слышным шепотом, но двигатель работал так тихо, что цыган услышал.
– Цезар-р-р! – зарычал он, подчеркивая твердую «р», и засмеялся.
Она увидела блеск его прекрасных белых зубов. Сама улыбка была не менее великолепной – открытой, доброй, обезоруживающей. Ян смотрел на него восхищенно и уже улыбался в ответ. Дина прижала сына к себе и только теперь заметила, что тот крепко сжимает в кулачке какой-то предмет.
– Покажи, – попросила она почти беззвучно.
Он разжал пальцы, и она увидела игрушечного розового фламинго, еще совсем недавно болтавшегося на елке в их квартире. Когда он успел снять игрушку? Неужели еще до того, как начался ураган? И почему именно фламинго? Она запретила себе думать об этом – по крайней мере сейчас.
Она посмотрела на свои руки. Одна была белой, как молоко; другая, покрытая коркой засохшей крови, казалась выточенной из темного дерева. Пальцы не сгибались на обеих; вернее, Дина не могла преодолеть боль, пытаясь их согнуть.