Гиршуни

Тарн Алекс

— Ну как же, старикан… — сказал я как можно развязнее. — Ты ведь в свое время любил подрыгаться. До сих пор помню, как ты отплясывал рок-н-ролл на том вечере в институте, с этой, как ее… длинноногая брюнетка такая…

Я наморщил лоб, изображая напряжение мышцы, которая заведует у людей памятью. Орех ухмыльнулся.

— Не вспоминай, все равно не вспомнишь. Много их было, этих длинноногих… — он отхлебнул из стакана и мельком взглянул на часы.

— Слушай, Орех, а эта твоя дочка — она от какого брака?

Грецкий снова ухмыльнулся. Как и прежде,

он не любил говорить о своих женщинах.

— Много их было, этих браков. Теперь-то какая разница, старикан?

— Никакой, это верно, — подыграл ему я. — Кстати, о браках: ходили слухи, что ты женился на Норе. Правда, или врут?

Щека у Ореха дернулась, он опустил голову и посмотрел на меня исподлобья. В его глазах мелькнула тень того же самого, слегка затравленного выражения двадцатипятилетней давности, которое всегда появлялось там при упоминании имени Норы. «Надо же… до сих пор…» — подумал я.

Орех открыл было рот, чтоб ответить, потом передумал, отхлебнул пива и снова открыл рот — но не для ответа, а чтобы подозвать официантку и заказать виски.

— Пиво без виски — деньги на ветер, — объяснил он.

— Значит, врут, — констатировал я.

Грецкий пожал плечами. К нему вернулось прежняя безмятежность.

— У слухов ноги еще длинней, чем у моих баб. А почему ты спрашиваешь?

— Давно не видались, вот и любопытствую. Ладно, не хочешь про жен, давай снова про танцы.

— Ну, давай про танцы, — проговорил Орех с видимым облегчением. — Моя давняя любовь, это верно. Только сейчас тут рок не танцуют.

— Нет? Что же тогда?

— Сальсу, танго. Сплошное латинское засилье. Повсюду танцзалы…

— Милонги? — подсказал я.

Грецкий опять вытаращил глаза. Сегодня он положительно не мог на меня наудивляться.

— А ты что, тоже в теме?

— Немножко, — скромно отвечал я. — Нынче ведь эта мода повсюду. Да ты, наверное, знаешь намного лучше моего. Из интернета, например.

— Почему именно из интернета?

— Ну как… — я потихоньку подкатывал Ореха к нужной теме. — Не говори мне только, что у тебя нету блога.

— Блога? А зачем мне блог?

Я всмотрелся в глаза Грецкого. Они встретили мой недоверчивый взгляд невинной небесной голубизной, хотя внимательный наблюдатель непременно разглядел бы там кувыркающихся чертей. Я рассмеялся и хлопнул своего собеседника по плечу.

— Кончай меня парить, Орех. Мы ведь с тобой кенты, помнишь? Зачем таким типам, как ты, блог… — скажешь тоже! Будто ты девочек через интернет не снимаешь… Ну, признайся: ведь снимаешь, а? Снимаешь?

Орех ухмыльнулся знакомой ухмылкой.

— Ну, допустим, снимаю. Только, Арик, дружище, зачем ты опять на баб сворачиваешь? Знаешь ведь, не люблю я такой базар… — он снова взглянул на часы. — Ты о чем-то поговорить хотел, так давай, время кончается. Мне еще к цветочнику успеть надо.

— Что ж, — сказал я. — Тогда карты на стол. Это ведь ты проходишь в интернете под красивым имечком Жуглан? Кстати, откуда такое прекрасное владение албанским?

— Албанским? —

недоуменно повторил Орех. — Каким албанским?

— Кончай придуриваться, Жуглан! — воскликнул я, шутливо нахмурившись. — Маски сорваны! Твое инкогнито раскрыто!

Тут мой давний приятель, по идее, должен был бы расхохотаться, и я присоединился бы к его смеху, протягивая руку ладонью вверх, как это делают братки-репперы, отмечая удачную шутку, и он, не переставая смеяться, прихлопнул бы по моей субтильной ладони своей ладонью борца-тяжеловеса. А потом, все еще посмеиваясь, мы взялись бы за стаканы, дабы скрепить хорошим глотком эту внезапно вернувшуюся дружескую близость, и уже тогда, соответственно посерьезнев, я поведал бы ему о грозящей опасности. Я рассказал бы о приватных записях Милонгеры.

«Смотри, — сказал бы я. — Ты можешь относиться к этому, как хочешь. Но, по-моему, следует поостеречься. Возможно, ты не в курсе, но интернет полон странными типами. Многие думают, что Сеть — это чистая виртуальность, и оттого можно позволить себе там все, что угодно. Сама по себе эта вседозволенность еще не проблема. Проблема начинается в момент, когда тот или иной чудак теряет ощущение границы между мирами. И тогда вместе с собой он вытаскивает наружу других — помимо их воли и намерения. Это, знаешь, как две рядом расположенные лужи. Каждая из них — сама по себе, но стоит взять палку и провести между ними тоненькую канавку, как лужи немедленно начнут перетекать и смешиваться. Попробуй потом различи, какая вода откуда. И если бы только вода, а то ведь еще и грязь… В общем, на твоем месте я стер бы Жуглана. Зачем попусту рисковать? В интернете легко начать новую жизнь. Просто придумай себе другое лицо, менее узнаваемое. Это нисколько не повредит твоему дон-жуанскому, дон-жугланскому арсеналу.»

Так говорил бы я, а Орех слушал бы, сначала недоверчиво, приподняв брови и скептически улыбаясь, а затем все более и более внимательно, задумчиво покусывая свой уже на четверть съеденный карандаш. Скорее всего, он не ответил бы мне ничего определенного, что неудивительно: такие вещи нужно хорошенько переварить, прежде чем реагировать. Скорее всего, мы просто допили бы пиво, расплатились после короткой схватки за чек, в которой, конечно же, победил бы он, как борец и миллионер, и распрощались бы до следующего дня, дня свадьбы. И я вернулся бы в свою комнату на тридцать шестом этаже, преисполненный спокойствия и чувства исполненного долга.

— Долга перед кем?

— Не знаю. Неважно. Перед Грецким.

— Да нет у тебя долгов перед Грецким. Он тебе никто и звать никак. Вы даже не друзья, вы кенты, причем бывшие.

— Ладно, тогда не перед Грецким. Перед самим собой. Чтобы чувствовать себя человеком.

— Что за чушь?! Ты, бывало, смотрел сложа руки на много худшие вещи.

— Ну ладно, не перед собой. Перед естественной человеческой традицией помогать другому — в особенности если тебе самому это стоит так немного.