Гири
Шрифт:
С Шоколадным Чаком нужно было быть поосторожнее.
Ле Клер сказал Деккеру:
– Завтра, когда вы отправитесь на Лонг-Айленд, вы будете во всеоружии. И документы, и ордера... У вас будет все, что нужно. Если судья в телефонном разговоре как следует поднажмет, то вам не потребуются и ордера. Сдается мне, что этот липовый план – серьезная карта. С таким козырем мы смело сможем играть в любую игру. Пока у нас все получается. У всех троих. У вас. У меня. И у миссис Реймонд. Господин Манфред, к вам большая просьба: продолжайте давать этой женщине все, что она от вас хочет.
Ле Клер противно ухмыльнулся.
– А она все еще не знает, что
Деккер закрыл глаза.
– Не знает.
– Господин Манфред, простите меня, конечно, но, по-моему, вы настоящий сладкоречивый дьявол! – откинувшись на спинку своего кресла, проговорил довольный Ле Клер. Он не спускал своего стального взгляда с детектива. – Вы хорошо прячете свою сущность от окружающих. Да, сэр, это одно из ваших неоспоримых достоинств.
Прежде чем отправиться на Лонг-Айленд, Деккер провел ночь вместе с Мичи у нее на квартире. Да, и от нее ему приходилось скрывать, прятать часть своей сущности. Эта часть была Ромейн. Но все это было на совести Ле Клера.
Сегодня вечером Деккер рассчитывал, вернее, твердо решил вкусить счастья. И не важно, какую цену за это придется заплатить. Не важно, сколько сил для этого придется затратить.
Ничто не могло испортить этот вечер с Мичи.
Она приготовила соба – гречишную лапшу, – и они ели их по-японски, шумно засасывая в рот по одной и смеясь. На стол был подан также унаги. То есть угорь, из которого было приготовлено филе и который был нарезан полосками, облитыми соусом. Рыба была подана в жареном виде с рисовыми шариками, политыми уксусом. Высокую оценку в Японии получал лишь тот повар, который умел приготовить суп. Это считалось настоящим искусством. Поэтому Деккер особенное внимание уделил именно приготовленному Мичи жидкому супу из клевера, куриных шариков и лимонной кожуры, нарезанной в виде листов дуба. Рис подавался в одинаковых чашках, – меото джаван, – что являлось частью традиционного ритуала, смысл которого заключался в том, что муж и жена ели из одной посуды, спали на одном постельном белье и пили чай из одних и тех же чашек. Об этом обычае Деккер узнал от Мичи еще в Сайгоне. Она подарила ему тогда две одинаковые чайные чашки. Они до сих пор хранились у него дома.
Экзотический поворот в ужине обозначился тогда, когда на столе появилась фугу, копченая черная рыба, – на редкость отвратительное с виду создание, – от которой веяло какой-то фатальностью. Ее никогда не варили и не жарили. В железах рыбы содержался очень мощный яд. Удаление этих желез считалось настоящим искусством. Но мясо фугу было просто восхитительно. Оно было жемчужно-белого цвета. Мичи нарезала его тончайшими ломтями и разложила таким красивым узором на белом и голубом фарфоровых блюдах, поставленных на черно-красный лакированный поднос, что Деккер даже боялся дотрагиваться до этого произведения искусства.
В Японии употребление этой опасной рыбы в пищу считалось культовым действом. Тот, кто ел ее, становился членом условного клана. Этот обряд был окутан тайной и экзотикой. Составлялись специальные списки тех, кто умер, ужиная фугу.
Деккеру пришло в голову, что Мичи дразнит его. Хочет проверить, согласится ли он головой кинуться в тайный мир только потому, что туда приглашает его она?
Мичи, опустившись на колени слева от Деккера, взяла ломтик рыбы и, не спуская внимательного взгляда с детектива, неторопливо съела его. Деккер протянул руку за своим ломтиком, – он был тонок, как бумага, – взял его, помедлил с пару секунд и положил к
Он не знал, что это был за тест, но знал только, что успешно прошел его, потому что Мичи взяла его за руку и так ласково улыбнулась, что ему захотелось обнять ее и уже не отпускать...
Он пригубил сантори, – мутное японское виски, – и сказал:
– После этого завтрашний день вовсе не кажется мне таким опасным.
– Завтрашний день?
Он рассказал ей о новой арене Поля Молиза и фальшивом плане вместимости комплекса.
– Вы арестуете Молиза? – осторожно спросила она.
– Для начала мы возьмем за воротник его юристов. Это они придумали липовый план. Мы немножко подогреем им пятки на огне. Это уж работа Ле Клера. Ему в ней нет равных. Юристы – народ очень нежный. Они не захотят сидеть в тюрьме. Для таких, как они, достаточно одних суток в камере. Порой, когда нам нужно заставить кого-нибудь говорить, мы заметаем его в пятницу...
– Заметаете?
– Арестовываем.
– Понятно.
– Так вот, мы арестовываем его в пятницу. Поздно вечером. Таким образом выходные дни он вынужден провести в тюрьме. Хочешь, не хочешь. В субботу и воскресенье суды закрыты и под залог не отпускают. Всего два дня и три ночи. Казалось бы, срок небольшой. Однако уже в понедельник наш клиент готов нам рассказать все что угодно, лишь бы его отпустили на свободу. Тюрьма – это испытание для настоящих мужчин. Юристы в ней ломаются так же легко, как яичная скорлупа.
Мичи подставила Деккеру свою пиалу, и тот налил туда саке. Она сказала:
– До сих пор Полю Молизу без особого труда удавалось избегать ваших американских тюрем. Даже если его и назовут на суде преступником... У него есть множество влиятельных друзей. Ты рассказывал мне о сенаторе Денте, и я сама знаю людей из американской военной элиты и разведки, которые были его приятелями в Сайгоне. Ты серьезно думаешь, что вам удастся доставить ему хоть вот столько неприятностей?
Деккер вздохнул.
– Но мы, можем по крайней мере попробовать. Не больше. Хотя бы попробовать. – Он поставил свой стакан с виски на стол, взял ее за руку и поцеловал ее. – Я ведь попробовал сегодня фугу ради тебя.
– Я знаю.
Ей понравились его слова.
Он почувствовал, что она едва не сказала ему чего-то. Едва не сказала... Может, она хотела рассказать ему о тех шести годах, которые прожила вдали от него?..
Она стала смотреть куда-то в сторону. Глаза ее замерли, словно она глубоко о чем-то задумалась, унеслась куда-то воспоминаниями.
Деккер проговорил:
– Я наделал кучу ошибок в своей жизни, но... То, что я полюбил тебя... Это не было ошибкой. И я надеюсь, что ты также любишь меня. Я не обманываюсь в этом?
Она вновь взглянула на него. На ее лице было выражение грусти, но она улыбнулась и сказала ласково:
– Нет. Я говорю тебе это от чистого сердца: ты не обманываешься.
Ее глаза подернулись дымкой задумчивых слез. Она взяла его руку и положила ее к себе на грудь.
– Шинджу, – прошептала она.
Шинджу... Если обнажить ее сердце, то там можно будет найти только ее любовь и преданность по отношению к нему. Этот термин также употреблялся, когда речь шла о двойном самоубийстве возлюбленных. Они привязывались друг к другу красным шнуром и, обнявшись, прыгали с откоса в море.