Газ
Шрифт:
Молчу.
– Он заслужил – на ее устах проскальзывает улыбка.
Возможно, под ее ласковой маской спрятано то, что никогда не станет нежным. Внутри нее, быть может, разбитые камни крошатся в пыль, оставаясь едким налетом на лобовом стекле жизненного локомотива.
А я даже не знаю ее имени.
– Почему ты не рассказала правду?
Я смотрю в ее глаза и вижу там блеклость, ту
Вчера я убил часть ее молодости и наивности. Мы убили.
Ведь, я даже не знаю ее имени.
Она улыбается. Девочка заменяет слова строгим очертанием губ. Иногда, этого достаточно, чтобы ответить на вопросы. Мимика – знак. И в этом сплетении человеческих эмоций я тону. Я вижу сотни больных чувств, но люди счастливы в своих словах. Лицемерие собственного разума. Ведь, не так ужасно, когда ты врешь миру, куда страшнее момент, в котором ты не способен сказать правду самому себе.
– Слушай, вот возьми – она протягивает мне лист с синими цифрами.
Я не задаю вопросов. Мой разум уже сообщил о номере телефона. Зачем эта риторика в словах и диалогах? Но, куда важнее то, зачем люди продолжают спрашивать очевидные факты? Возможно, дело в длительности диалога. Ведь, мы так часто боимся остаться одни, забывая, как одиночество прекрасно в собственном истоке.
– Мне пора. Я рада, что все обошлось – произносит девушка.
Я даже не знаю ее имени.
Улыбаюсь и кладу лист в карман штанов. Я не отвечаю, ибо не намерен попадаться в очередную ловушку разговоров. Мое молчание смутило девушку, и легкий румянец появился на ее бархатных щеках.
Она обнимает меня.
– Позвони мне – шепчет на ухо.
Ее дыхание горячее, и я чувствую, как танцует молодое сердце. Мне хочется взять ее за талию, но все же ложу руки на плечи. Иногда, необходимо чувствовать тепло. Кажется, я ощущаю ее волнение и чувствительность.
Минута и ее нет. Девушка растворяется в толпе серых людей – без лиц, цели, мечты. Она становится каплей, которая лишь добавит серости в однородную массу грязного мира. Противно. Но проходит минута, и я начинаю скучать по теплоте ее объятий.
Я хочу узнать имя.
Подъезд встречает теплом и запахом водосточных труб. Он напоминает сырость, хоть и далек от нее, подобно небесным светилам в сравнении с человеческим местом. Я поднимаюсь по ступеням и останавливаюсь.
Оранжевая кнопка лифта потухает.
Я бы никогда не согласился ехать домой в вертикальном гробу, но вовсе выбился из сил. Кажется, что я не спал пару ночей, а мой рассудок затуманен, будто по моему организму растекается приход ЛСД.
Я делаю этот шаг, представляя собственную смерть. В ней могу раствориться, так и не найдя правду о собственном мире.
Глупо.
Я нажимаю упругую кнопку, и она загорается ярким оранжевым цветом.
Из шахты лифта раздается странный и зловещий звук. Тяжелые металлические тросы проскальзывают вдоль башмаков, пока металл теряет собственную упругость, строгость. Однажды, тросы оборвутся, и тяжелая кабина лифта с противовесами, гайками, обивкой, дверьми упадет на самое дно бездны, обозначив собой очередную трагедию.
Вертикальный гроб.
Я снова жму на кнопку.
Звук становится более натянутым. Кажется, что металлические балки, соединяющие пол и крышу лифта, трутся об шахту, создавая яркие искры, которые летят вниз, чтобы дать бездне огонь, превратив ее в ад.
Двери открываются.
Скрежет тормозов все еще стоит в моих ушах. Когда-нибудь регуляторы сгорят под давлением ответственности, и раздастся лишь звук – ломаются человеческие кости, перестает биться сердце. Я слышу раздавленные желудки, лопнувшие глаза, в кровавом море улавливаю шепот зрачков и раздробленных зубов.
Это в моей голове. Все будет хорошо.
Захожу в лифт.
Я чувствую запах, похожий на гниение. Кажется, я даже могу учуять чужие души, жертвы катастроф, что остались загадками. Людям не интересна обыденность. А в нашем мире ею становится даже трагедия и смерть.
Я стараюсь вспомнить свой этаж. Цифры и кнопки плывут перед глазами. Они пляшут под музыку стальных тросов.
Восемь. Кнопка вновь загорается оранжевым цветом, врываясь в радужку моих глаз.
Двери закрываются, и я остаюсь в ловушке. Одинок, зажат металлическими стенками. Мой вертикальный гроб, что должен отнести тело куда-то высоко, чтобы душа пробивала границы, стараясь дотянуться до неба. За облаками кто-то скрывается от взглядов. Быть может, там пуста, а люди – ошибка, либо интересный эксперимент генетического кода.
Я начинаю считать этажи.
Два.
Если я умру, то об этом сообщат в новостных колонках? Сколько людей будут опечалены моей смертью? Знакомы ли мы с ними? Или нет? Наверное, Алиса будет грустить. Смерть – трагедия личного характера. На фоне планеты, тем более космоса, человек – щепотка комплексов. Разве небесным светилам есть до него дело? И обращаясь к ним, я порочу их образ. Стоит говорить о долгосрочном волшебстве, о столпах сотворения мира? Ведь, даже на фоне грязных машин и механической жизни человек остается плевком больных эмоций.