Газ
Шрифт:
Лучшая защита – нападения? Так уверяют люди?
– Почему я здесь? – спрашиваю у офицера, и он останавливает свой взгляд.
– А ты не знаешь?
Человек не может быть кристально чистым в своей сущности. Это лишь иллюзия для слабых личностей, что теряют себя в бесконечных сутках, где нет души, а сердце стало механизмом для темной крови, и не более.
– Если Вы о той банке пива, то я могу заплатить штраф прямо
Макс, где ты?
Я пускаю в глаза офицера ложь. Вернее, я признаюсь в маленьком преступлении, чтобы доказать свою человечность. Ведь, я не мог так поступить с личностью, которую даже не знал.
– Нет – отвечает офицер.
Он делает несколько пометок в свою тетрадь. Сорок шесть листов. Неужели он хочет заполнить ее мною? Желает ли разобрать мою жизнь, мой характер, чтобы я вписался в рамки тетрадной клетки? Заполнять пробелы, дабы понять суть?
Глуп.
– Вы видели этого парня? – офицер протягивает мне фотографию.
Серая ксерокопия переносит знакомое лицо в комнату.
Я вспоминаю, как по треснувшим губам бежала кровь. Мое сердце начинает стучать чаще, а ладони мокнут, оставляя влажные следы на бумажке с изображением того, чей хрип разрезал воздух дождливым вечером.
Его глаза потеряли жизнь. Я вновь начинаю думать о смерти.
Макс, где ты?!
В смерти мы обретаем свободу, забывая о замкнутости в душных офисах. Хотя, смерть – капкан – более хитрый, сложный. Она сама ограничивает человеческую душу в рамках потустороннего мира. Иллюзорность бесконечности ставит не только безвыходность, но и обмен рабства на иной уровень управления.
Ты свободен?
– Да, где-то видел – задумчиво отвечаю я.
– Где?
Я закрываю глаза.
Стараюсь вспомнить? Нет, увы.
– Вчера, в баре – отвечаю на вопрос и смотрю в сторону, стараясь избежать аварии.
Неужели он мертв? Если это так, то мои шансы на свободу значительно падают. Хотя, разве жизнь можно окрестить свободой? Пять дней в неделю застревать на работе, уходя рано утром и возвращаясь лишь вечером. И тут дело не в доме, нет. Куда важнее то, что люди покидают собственные мечты.
– Во сколько Вы ушли из бара? – спрашивает офицер.
Я едва слышу его слова.
Выбрасывая что-то душевное, отпуская фантазии на долгие дни, чтобы на секунду зайти к ним вечером, люди теряют свободу. Выходные означают алкоголь и домашние дела, жуткое похмелье и время с любимыми, которые осточертели во временных петлях. Нет, любовь не прошла, но стала обыденностью.
– Я не помню – отвечаю я, загоняя себя в тупик.
Едкий никотиновый клуб дыма бьет мне в лицо, растекаясь по коже. Он пахнет горестью, памятью – всем тем, что приносит резкую боль, словно тебя касаются ножом.
Макс, где ты?!
– А в чем, собственно, дело? – спрашиваю я, зная ответ.
Я смотрю в голубые глаза офицера. Зрительный контакт так сокровенен, что люди уверены в правдивости слов. А на самом деле? Линия взгляда, как мост между душами. Они встречаются в аварии, чтобы танцевать на костях и крови.
– На человека, которого ты видишь на изображении, совершенно нападение – отвечает офицер.
Молчание.
Никотиновый дым наполняет помещение. Я думаю. Лишь звуки лопастей вентилятора, которые разрезают воздух, влетают в бетонный квадрат. Офицер думает.
Я понимаю, что нахожусь в комнате для допроса, и все действо перестает быть формальностью, превращаясь в серьезность общественного устоя.
Мы думаем.
– Какое я к этому имею отношение?
Мои слова наполняют пустую комнату, царапая металлический стол, надавливая на большое стекло. Интересно, кто за ним? Есть ли там жизнь?
Офицер сбрасывает пепел в пластиковый стакан.
– Для этого Вас и вызвали – отвечает он.
Макс, пожалуйста, ответь мне!
Похоже, я ошибся. Слишком сухим был мой интерес. Я не добавил тревоги – безжизненный вопрос, похожий на признание.
– Расскажите о вчерашнем вечере – просит офицер.
Во рту сухо. Можно ли мне стакан воды? Руки немного трусятся, то ли от холода, то ли от страха. Я не могу понять. Чувствую, как в груди мечется сердце. Оно остановится, если пульс продолжит вздыматься к небесам. Дай мне воды!
– Я посмотрел футбол и пошел домой – коротко отвечаю я.
Мои слова проваливаются, словно в пропасти.
– Можно взять сигарету? – я указываю пальцем на пачку.
Офицер не отвечает, лишь кивает головой. Кажется, он знает о том, что вчера случилось. Но если это так, то почему я все еще не чувствую холодные объятия браслетов на своих измученных запястьях?
– Во сколько Вы были дома?
Красный «Winston». Сигарета пахнет табаком, либо его заменителем. Такой крепкий аромат въедается в мои ноздри. Двумя пальцами я сжимаю фильтр сигареты и кусаю его зубами.