Ганнибал-Победитель

Алин Гуннель

— Это невозможно, — возражаю я.

— У меня поручение от твоего отца. Ты не можешь не подчиниться его воле.

— Он велел мне оставить Ганнибала?

— Да. И Ганнибала, и войско, и эти края. И образ жизни, который тебе приходится здесь вести.

— Я уже взрослый и сам решаю, что мне делать.

— Не болтай ерунды! — рявкает Итобал. — Твой отец глубоко сожалеет, что отпустил тебя в Испанию. Мысль о том, что ты решился на этот поход, приводит его в волнение. А если ты не передумаешь, пока ещё есть время, он придёт в ужас. Так что ты едешь со мной.

— Ни под каким видом! — отрезаю я.

Итобал — человек влиятельный, хотя раньше влияния у него было больше. Иначе разве его послали бы сюда с поручением вести переговоры? Он происходит из знатного рода, богат и обладает неуёмным темпераментом.

В молодости он потряс карфагенских купцов, умудрившись за один сезон семь раз доставить и распродать полный груз на своём корабле. Его трирему только успевали нагружать и разгружать, нагружать и разгружать [143] . С тех пор никто не сумел направить столь бурный поток наличных в свои руки, как это сделал Итобал. Впрочем, он и сам побил собственный рекорд только в отношении общей суммы прибыли, а с учётом инфляции сумма эта всё равно равнялась плюс-минус ноль. В лице Итобала прочитывается его жёсткий характер властителя. Массивная голова четырёхгранной формы, кожа изборождена глубокими морщинами, рот — типичный для карфагенской аристократии, улыбка чувствует себя неуютно на его губах. Борода его поседела, взгляд — если только Итобал не поглощён деятельностью — тяжёл и мрачен. Сейчас геронт [144] кажется довольно уставшим. Как ни парадоксально, именно это придаёт его облику внутреннюю силу. Лицо, голова, шея, плечи вырисовываются с особой жёсткостью и мощью.

143

Его трирему только успевали нагружать и разгружать... — Трирема (лат.) — судно с тремя ярусами вёсел у древних римлян (у греков — триера).

144

Геронт (греч., букв.: старец) — член совета старейшин в Древней Греции.

— Что скажешь, Йадамилк? Ты ведь и сам понимаешь, что тебе не место в армии, тем более учитывая испытания, которые ждут её, если над Ганнибалом не возобладает здравый смысл.

— Ганнибал никогда не утрачивает здравомыслия, — возмущённо говорю я. — Поэтому-то он и привёл сюда войско и собирается воплотить задуманное. В Италии...

— Я слышу речи не мужа, а мальчика. Во всяком случае, я передал тебе повеление отца. И ты, как уже было сказано, можешь возвратиться вместе со мной. Твоя безопасность будет обеспечена. Я прибыл с двадцатью верховыми. Мы тронемся в обратный путь, как только я поговорю с Ганнибалом.

— О чём? — осмеливаюсь я спросить.

— Узнаешь в своё время. Кстати, отец рассчитывал, что ты можешь проявить непонимание и ослушаться его. Силком я тебя домой не поволоку. Посмотри, что твой заботливый отец прислал тебе.

Покопавшись в глубоком кармане плаща, Итобал извлёк ожерелье из увесистых серебряных монет. Он поиграл монетами в ладонях, давая мне послушать их звон.

— Если тебе случится попасть в плен, Йадамилк, и тебя продадут в рабы, ты сможешь откупиться этими деньгами. Разве это не свидетельство отцовской любви?

— У меня хватит собственных денег, — бросаю я.

— Хороша благодарность, ничего не скажешь. Постой смирно!

Он надевает ожерелье мне на шею и копается в моей одежде, чтобы оно легло к самому телу. Отвращение не даёт мне стоять спокойно.

— Я сам поправлю, — шиплю я, пытаясь избавиться от его настырных пальцев на шее.

— Ты очень симпатичный мальчик, — сопит Итобал и ещё сильнее цепляется за моё тело.

Я чувствую всё большее унижение. Внезапно он отпускает меня и, подойдя к палатке, откидывает полог.

— Ах вот как, — говорит он при виде царящего внутри запустения. — Приготовь мне постель. Я должен поспать. Разбуди меня, когда появится Ганнибал.

Мы с Астером понимающе смотрим друг на друга.

IX

Геронт Итобал сидит на предмете, которого я никогда прежде не видел в переговорной палатке начальства. Это удобное и просторное кресло, в котором можно сидеть расслабившись. Впрочем, ни матерчатая обивка, ни подушки не мешают креслу

трещать и скрипеть, стоит только сидящему в нём шелохнуться. А Итобал ведёт себя энергично и напористо. Он наклонился вперёд и подчёркивает каждое сказанное слово размашистыми жестами. На скрип кресла он поначалу не обращает внимания. Но вдруг он теряет терпение и хватается за мягкие подлокотники. Похоже, он собирается встать. Он мечет разъярённые взгляды на Ганнибала, который полусидит-полустоит, опираясь на деревянные козлы.

Помимо меня, которого взял с собой Итобал, на переговорах присутствуют Ганнибалов брат Магон и двое военачальников. Итобал недоволен скромным числом присутствующих, поскольку вертит головой из стороны в сторону, словно обращаясь к более многочисленным слушателям, которые просто обязаны находиться где-то рядом. В палатке почти не осталось вещей. Прислонённые к козлам, стоят две опрокинутые набок столешницы, рядом громоздятся друг на друге несколько скамей. «Не похоже на заседание государственного совета, правда?» — так и подмывает меня шепнуть Итобалу.

— Я хотел бы сделать упор на одном важном обстоятельстве, — продолжает Итобал, — а именно: проявляемое Карфагеном внешнее согласие вовсе не означает внутреннего единства. У нас на родине существуют очень разные мнения об избранной тобой стратегии, Ганнибал.

Не будет преувеличением сказать, что нас, несогласных с ней, довольно много.

— Ты, кажется, угрожаешь? — перебивает его Ганнибал.

— Не горячись. Я всего-навсего хочу ввести тебя в курс дела. Ты, вероятно, настолько поглощён военными проблемами, что не успеваешь подумать о том, что происходит у тебя на родине, в Карфагене.

— Если бы ты не олицетворял собой угрозы, ты бы не сидел здесь. Не принимай меня за дурака, Итобал!

— Очень жаль, что ты с девятилетнего возраста не был в Карфагене. О чём только думал твой отец? Ему нужно было хотя бы раз в два года отсылать тебя на зиму домой. В результате ты учился не дома, а в Гадесе. Мы так и не познакомились с тобой.

— Оставь в покое моего отца, когда пытаешься давить на меня.

— Твой отец подчинился решению государственного совета о капитуляции [145] . Если он был упрям, то не показывал этого. Если у него были собственные взгляды, он отказался от них. Он отвёл свои войска от Эрикса. А Рим отпустил всех пленников, когда мы заплатили за каждого по восемнадцать денариев.

145

Твой отец подчинился решению государственного совета о капитуляции. — См. примеч. № 125.

— Говори о настоящем. Прошлое мы можем обсудить в другой раз. Не думай, что я стану тогда молчать о той роли, которую в некоторых случаях играл ваш совет.

— Твой отец...

— Если ты и дальше собираешься говорить об отце, я ухожу.

— Не забывай о том, что я не знаю тебя. И не по собственной вине. Не забывай также о том, что в Риме положение примерно такое же, как в Карфагене: окружающему миру демонстрируется единство, тогда как в сенате борются разные партии. Многие римляне считают, что Квинт Фабий поторопился с объявлением войны [146] , что нам требовалось больше времени на обдумывание выдвинутых условий. Позволить разгорячённому народному собранию решать вопросы войны и мира было крайне неудачно.

146

...Квинт Фабий поторопился с объявлением войны... — Когда Ганнибал взял г. Сагунт (см. примеч. № 50), Рим выступил с протестом. В Карфаген было направлено посольство во главе с римским сенатором Квинтом Фабием Максимом, чтобы выяснить, имел ли Ганнибал санкцию от властей на эти действия. Карфагенское правительство не признало за Римом права вмешиваться в дело о Сагунте. Тогда Квинт Фабий Максим, имея полномочия на объявление войны, подобрал полу своей тоги так, что образовалось углубление, и сказал: «Здесь мы приносим вам войну или мир, выбирайте из них то, что вам больше подходит!» Председательствовавший на заседании воскликнул: «Дай то, что пожелаешь сам!» «Я даю вам войну», — ответил Фабий, распуская тогу. Участники собрания ответили ему криком: «Принимаем!»